Пахло сыростью свежей, грибнойИ мохнато-корявою чашей…Каждый шорох сбирала леснойТишина в кузовок шелестящий.Расступились стволы не спеша,Пни накренили сизые плешки.Любопытством веселым дыша,Розовели во мху сыроежки.За прозрачной и зыбкой листвойЗеленело прохладное солнце –И один только луч огневойУпадал в голубое оконце.Сух и жарок был светлый поток —И его золоченою пыльюЗаплутавший степной мотылекПолоскал свои зябкие крылья.Свежей сыростью пахло в лесу.Тишина обходила дорожки.Мне казалось — я душу несу,Словно птенчика, в сжатой ладошке.А когда на опушке, у пня,Теплый ветер навстречу мне хлынет, –Серый птенчик порхнет от меняИ растает в пылающей сини.
В ЛЕСУ
Не боюсь ни растрепанных леших,Ни зеленых болотных чудес, –Словно крепкий кедровый орешек,Пахнет солнцем полуденным лес.Я иду и ладонью ласкаюРозоватые сосен стволы,В липких пальцах, как воск, разминаюУдлиненные капли смолы.Вдруг зажмурюсь на яркой полянке,Травы теплые бережно мну…Тонконогой и влажной поганке,Словно старой знакомой, кивну.Сбросит белка упругую шишку,Сочно стукнет меня по плечу,И – по веткам, комочкам, вприпрыжку…И я быть этой белкой хочу.
ГРОЗА
Далекий гром, как встрепанный медведь,Ворочался в глухом берложьем гневе.Скользила зыбь по выжженной травеИ содрогались шорохом деревья.И мгла сгустилась — и удар упал,Короткий, ослепительный и грубый;Ему навстречу, радостно-слепа,Земля раскрыла жаждущие губы.И шумный ливень рухнул и приник,Запах листвою резаной и свежей,И вымыл корни, и насытил пни,И ослабел — стал ласковее, реже.Затих совсем. И над сияньем луж,И над узором млечно-рыжей пены —От ветки к ветке, от ствола к стволуПлыл ветерок прохладный и блаженный.
ЛЕТО
Арбуза розовая плотьВ седых крупинках влаги,И хлеба черного ломотьНад ручейком в овраге.Короткое блаженство сна,Горячий ладан хвои.А с неба — зной и тишина,Дыханье огневое.Но Кто-то в серой синеве,В молчаньи благосклонном,Внимает, как в сухой травеСверчки исходят звоном.Мне кажется — звеню и я,И я — сверчок сегодня,Вкусивший солнца бытияИз пригоршни Господней!
«Белый камень горяч и покат…»
Белый камень горяч и покат,Море шепчет все мягче и глуше…Рядом старый смоленый канатСвои петли удавные сушит.Я в шершавую петлю уткнусь,Укрываясь от синего зноя.Свеж и груб ее запах. И грустьВетерком полыхнет надо мною.Ты, размытый прохладой зыбей,Ты, скитавшийся в море далече,Ты, разлуку избравший себеДля стократ возмещающей встречи.Ты, овеявший бурей круги,Побелевшие серо и чисто,Ты, летавший арканом тугимОбнимать долгожданную пристань,Расскажи, что почувствовать могВ час, когда подплыла величаво,Словно каменный теплый цветок,Золотая вечерняя гавань;И еще, если можешь, скажи —Если есть этим мигам названье, —Как ты мог, как ты мог пережитьСмертоносное счастье свиданья?
ПОСЛЕ НАЛЕТА
Ударом срезана стена —И дом торчит открытой сценойДля улицы, где — тишинаПод ровно воющей сиреной.Отбой… Но лестница назад –Лежит внизу кирпичной грудой,И строго воспрещен возвратНаверх, в ушедшее, отсюда.Смотри, на третьем этаже,Вся розовая, как в ПомпееРаскрыта комната — ужеНе смеющая быть моею.В сквозные окна льется свет,Стоит на полке том Шекспира,И на стене висит портретИ смотрит из былого мира.Мне не войти туда, как встарь,И не поправить коврик смятый,Не посмотреть на календарьС остановившеюся датой.…А здесь, внизу, под кирпичом,В сору стекла, цемента, пыли,Квадратный детский башмачок,Который ангелы забыли..
«Твердый угол чемодана…»
Твердый угол чемодана.Пальцы в рукава.Крепкой дробью барабаннойБьется голова.И, колес внимая бреду,Вытканному тьмой,Я опять куда-то еду —Только не домой.«Прочь от цели, прочь от цели», —Мне бормочет бред…Дни, века, года, недели?..Сроков больше нет.
ЗИМА НА БРОДВЕЕ
Ветер мусор несет по Бродвею. Дрожит негритенокИ сосет почерневший на пыльном морозе банан.Веет ветер с Гудзона — и мечутся чайки, и тонокНад свинцовой рекой океанский соленый туман.В нем прошел пароход заржавелый, мечтая о доке,Взбил недолгую пену усталой и круглой кормой…Вот неоновый бар— апельсиново светятся соки.Мальчик в клетчатой блузе вприпрыжку несется домой.На киоске газеты кричат чернотой заголовкаО разводе актрисы – и шепчут, что сдали Китай…А в окне небоскреба булавочной смотрит головкойКто-то верящий в мир, демократию, будущий рай.
В БРАЙАНТ-ПАРКЕ
Подводным светом голубеют бары,То вспыхнет пурпуром, то гаснет вход,А ветер, подметая тротуары,Поземку черной копоти несет.И, глядя сквозь мерцающие двериВ тепло, и свет, и молодость свою,Уснул бродяга в облетевшем сквере,Скользнув лицом на темную скамью.
ДОМ НА МАНХЭТТЕНЕ
Над двором, прямоугольной бездной,Тусклый дом безрадостно возник,Перечеркнут лестницей железной,Словно неудачный черновик.Но за мутью всех незрячих окон,Слой над слоем и из года в год,Кто-то вьет свой человечий кокон,Кто-то плачет, курит и поет.Чье-то сердце там упрямо бьется,Чьи-то в копоти цветут мечты…А на дне бетонного колодцаБродят одичалые коты.
«Забытая газета под скамьей…»
Забытая газета под скамьей;Ее листает перелетный ветер,Чуть шелестнув передовой.Что ветру в человеческой газете?Шныряет белка в легкой скорлупе,Напрасно ищет съеденные зерна, –А я одна бреду в чужой толпе,Ища, как белка, тщетно и упорно.И думаю – быть может, я слепа?Быть может, это братья, а не тени?Но прошлого сухая скорлупаХрустит в ответ, хрустит листом осенним.