Чтение онлайн

В Новониколаевске и в Иркутске госпиталя не было. Найденов навел в комендатуре справки и выяснил, что его отправили в Восточное Забайкалье, где скопились довольно крупные силы каппелевцев и войска атамана Семенова. Так он на время потерял Наташу и встретился с ней много месяцев спустя во Владивостоке, куда госпиталь попал через Китай. Этот же путь проделал и Найденов с остатками белых войск, большая часть которых погибла под Красноярском, Иркутском, в минусинских лесах и под Читой.

Но это произошло позже, а тогда, когда он вез пакет и разыскивал поезд Наташи, роковые события еще только начинали развиваться. Но, начав, неслись со стремительностью горного обвала.

Найденов наблюдал все это с угрюмостью отчаявшегося человека. Что он мог сделать в этом не поддающемся контролю и осмыслению аду? Ничего. Как ничего не мог уже сделать сам Колчак: ни вдохнуть новые силы в огромную армию, ни организовать оборону, ни остановить принявшие ужасающие размеры зверства, чинимые атаманами, чехами, казаками над мирным населением сел и городов Сибири, Забайкалья и Дальнего Востока. Все вышло из-под контроля, все расстроилось, разладилось, четкая военная машина превратилась в дикую, необузданную свирепую орду. Чтобы вернуть ей прежнее обличье и прежнюю организованность, нужна была остановка, передышка, реорганизация. Но на это уже не хватало ни сил, ни времени.

15 января 1922 года золотой эшелон прибыл в Иркутск. Чехи после переговоров согласились передать верховного правителя эсеровскому политцентру, который взамен пообещал беспрепятственно пропустить их эшелоны на восток…

…Они вскипятили чай, позавтракали и снова собрались в дорогу. После сна Наташа чувствовала себя отдохнувшей и бодро шла рядом с Найденовым. Да, это была их пятнадцатая зимовка. За ней пришла весна. Шагая с женой по бурелому, вдыхая настоянный на лесных запахах воздух, Найденов чувствовал приход весны всеми клетками. Вместе с тем его сдавливало, как обручем, от предчувствия чего-то непоправимо тяжелого. Что бы это значило? Может быть, всему виной была бессонная ночь? Может быть, он напрасно согласился? Что же его беспокоило? Он шел, размышляя, и не находил окончательного ответа.

Через два часа они миновали труднопроходимую падь и поднялись по склону на вершину сопки, с которой открылись широкие виды на бескрайние просторы поймы Амура, на равнину, убегающую от гряды сопок к самому берегу реки. От нее дохнуло прохладой, но на вершине сопки было по-весеннему солнечно. Когда они вышли на вершину, косматую от прошлогодних сухих трав, и остановились, Наташа замерла, не в силах ни произнести слова, ни шевельнуть руками, прижатыми к груди: так велико было волнение, и Найденов это видел и понимал ее потрясение. В двадцать втором году, перед тем как уйти в тайгу, они тоже стояли на этой сопке. Отсюда она в последний раз долго смотрела на лесную приамурскую равнину, смотрела до тех пор, пока Жилин не сказал не слишком тактично, что пора идти, а то придется ночевать где-нибудь в мари. И еще он тогда сказал, вроде как бы успокаивая, что не на век же они уходят, а до поры до времени, стало быть, и переживать сильно не надо. А вышло вот наоборот…

И вот теперь, пятнадцать лет спустя, Наташа стояла на вершине той же сопки, глядела на равнину и не узнавала ее…

Сразу под сопкой, огибая озеро, извивалось в редколесье железнодорожное полотно. Пятнадцать лет назад его не было. А дальше, ближе к Амуру, который еще не освободился ото льда и сверкал на солнце яркой белой лентой, родились кварталы нового города. На большом прибрежном пространстве не было привычной взгляду тайги. Была обширная площадка, просеки, дороги, улицы, были заводские корпуса и высокие дымящиеся трубы. Но это был город, которого раньше не существовало. Наташа хорошо помнила, как сразу за Пермским начиналась заболоченная тайга. Она шла по ней чуть ли не по колено в воде. Тайга пугала ее своей неприветливостью, сыростью, мрачностью. Сейчас на этом месте стоял город…

— Ну вот, — сказал Найденов, переводя дыхание. — Там внизу есть ручей. Спустимся, передохнем и переоденемся.

Она стояла, подавшись вперед. Глаза широко раскрыты. Ресницы вздрагивали. Часто-часто поднималась и опускалась грудь. Квадратики кварталов неудержимо манили к себе.

Ручей был удивительно чистый. Наташа сбросила фуфайку и брюки, умылась, повязала волосы косынкой, надела кофту, короткую юбку и застыдилась обнаженности своих ног.

— Там носят еще короче, — заметил он, ревниво окидывая взглядом жену. — Но мы — не из деревни, Наташа, И вообще, старайся не слишком глазеть — это раз, второе — не вздумай с кем-нибудь заговорить, слышишь?

— Да…

Она достала из мешка мясо и лепешки. Ели, запивая водой из ручья. Он прилег на солнцепеке и, кажется, задремал: бессонная ночь давала о себе знать. А может быть, это был не сон. В сознании отрывисто всплывали, крошились и снова всплывали обрывки фраз, слова, крики: «…Единицу от двух бортов в угол… Почем черемша?.. Вы недурно держите кий!.. Шампанского! У вас прелестная жена, поручик… Благодарю, господин полковник!.. Седьмой оборотный в левый!.. Черт побери, почему застряли в Сибири чешские эшелоны?.. Большие потери… Очи черные, очи жгучие… Васенька, береги себя, сынок!.. Восьмерку в правый!.. Смир-р-рна!.. С-солдафон… Керенский идиот! Да, да, идиот! Нельзя ли полегче, господа! Проверьте охрану, поручик!.. Соли… ради бога, соли-и!.. Стреляй же! Стреляй! А-а-а! Кровь?.. Заложников уничтожить. Вы легко отделались, поручик… Но вам сейчас нужен покой… Я люблю вас, Наташа… Еще шампанского! Пью за Игоря Северянина!.. Красный бронепоезд? Откуда он взялся? Па в-вагонам! Не хватайте меня за руку!.. Вася!..»

— Вася!

— Что?! — вскочил он, озираясь, готовый к прыжку, — Бронепоезд? Чей бронепоезд?

— Поезд, Вася, поезд!

— Наташа… разве так можно?.. Поезд… ну и что — поезд? Ах да, поезд… — Он сел, сутуля спину. Замолчал, поняв, что означает этот поезд для жены после пятнадцатилетнего заточения в горах.

По железнодорожному полотну с гулом шел на большой скорости длинный состав с лесом. Тяжело отфыркивающийся паровоз уже замедлил бег, но был еще полон стремительности и силы. Ворвавшийся в лесную тишину откуда-то из другого времени, он клокотал огнем и паром, будоража окрестности мощными гудками. Он словно торопился в Комсомольск на праздник и по-праздничному был украшен колыхающимися на ветру алыми лентами и флагами.

Паровоз пролетел мимо и исчез за поворотом, оставив над редколесьем медленно рассеивающийся шлейф дыма.

— Нам пора, Наташа, — сказал Найденов, вставая и выплюнув сухую былинку.

— Вася…

— Что?

— Мне страшно…

— Успокойся… Наташа. Ну, пошли.

Перебравшись через железнодорожное полотно, они вдруг вышли на дорогу. Дорога… Обычная — проселочная, выбитая, кое-где размытая ливнями, петляющая лесом, ржавыми болотцами, черным кочкарником и снова лесом. Женщина обрадовалась ей, как радуются неожиданному счастью: веря в него и не веря.

Дорога шла в город. Наташе казалось, что они идут по ней бесконечно долго. Она боялась и часто трогала Найденова за рукав. Он что-то говорил ей, и она убирала руку. По тайге она шла в сапогах, перешагивая через валежины, перепрыгивая через провалы и обходя вывороченные бурей деревья. В тайге она чувствовала себя уверенно. А здесь, на дороге, боялась запнуться…

Город… Он встретил ее не триумфальными арками, не шпилями древних соборов, не арочными мостами и не сказочными фонтанами на площадях. Он встретил ее кубами обожженных пней у дорог, деревянными тротуарами, бараками, недостроенными домами. Но это был город — подвижный, как ртуть, многоликий и многолюдный. Он оглушил ее и ослепил. Наконец она увидела первых людей, которых так давно хотела увидеть и которых страшилась…

У нее бешено стучало сердце. А может быть, это стучали по тротуару каблучки ее туфель? Кружилась голова, и она боялась, что не выдержит и упадет у всех на виду. Пестрело в глазах. Шумело в голове. «Боже… Как много людей… сотни… тысячи…» Найденов крепко держал ее за руку. Он что-то говорил ей на ухо, но что — она плохо понимала.

Они немного опоздали на праздник. Демонстрация уже закончилась, но колонны, пройдя мимо дощатой трибуны, возвращались обратно по центральной улице. Над демонстрантами плыли знамена, портреты, разноцветные шары, кумачовые флаги. «Широка страна моя родная…» — нестройно пели в первых рядах. В другом конце лихо под гармошку отплясывали с припевкой: «Эх, яблочко, да сбоку зелено…»