Чтение онлайн

— Убей! Ради бога, убей!

Найденов понял, что уже ничем он не сможет остановить ее. Потому что, умри он сам сейчас и загороди своим мертвым телом дорожку, Наташа все равно уйдет. Но в городе ее ждет гибель, гибель! И его погубит. И он схватил винтовку.

Некоторое время Наташино лицо смутно качалось перед ним, потом она повернулась и пошла.

— Стой! — вскрикнул он.

Она не остановилась.

— Наташа!!!

Винтовка выпала из его рук. Громыхнул выстрел. Наташа медленно оглянулась.

Человек с разлохмаченными волосами, упавшими на глаза, с протянутыми вперед руками стоял на тропе. Его качало, он еле держался на ногах.

— Наташа, — прошептал Найденов. — Наташа… Не уходи!

Она видела только, как раздвигаются и смыкаются его губы, как шевелятся протянутые к ней пальцы — вот-вот настигнут!

Вскрикнув, Наташа бросилась вперед.

Найденов качнулся было вслед, но почувствовал, что отказали ноги. Он мягко и покорно опустился к земле. Присел и судорожно, в беспомощной ярости, стал царапать мокрую приречную гальку.

Секретаря райкома партии Филатова, куда бы он ни отправлялся — в ближайшее ли в районе хозяйство или за сотню километров в областной центр, по делам или просто отдохнуть с семьей на берегу какой-нибудь впадающей в Амур незамутненной речушки, — бессменно возил на голубой «Волге» чрезвычайно гордый своей обязанностью Аркадий Игнатьевич Камушкин. Были они почти одногодки, начали работать в обкоме с послевоенных времен, сразу после демобилизации: Филатов — инструктором, Камушкин — водителем «эмки», привыкли друг к другу, и невозможно было подсчитать, сколько километров наездили вместе по разным дорогам, потому что Филатов сам не любил засиживаться в кабинете и другим, когда это стало от него зависеть, не позволял такой роскоши. После того как Филатова избрали секретарем райкома и ему пришлось менять шумный областной город на тихий райцентр, Камушкин перебрался на новое место сразу же вслед за ним, и вот они живут здесь и ездят вместе уже несколько лет…

Но иногда Филатов приказывал подогнать к подъезду райкома не «Волгу», а «козлика». В таких случаях Аркадий Игнатьевич ворчливо менял белую сорочку и костюм на комбинезон и начинал проверять машину, тормоза, сцепление, зная, что если первый заказывает «козлика», значит, дело ясное: собирается поездить по району один, а ему, Камушкину, придется загорать в гараже и от нечего делать проводить внеплановый профремонт «Волги». Филатов самолично садился за руль и уезжал. Эта его манера была давно известна всем: директорам совхозов, агрономам, механизаторам, бригадирам…

Район у него был обширный даже по дальневосточным масштабам: как любил он говаривать сам — размером с иное западноевропейское государство. И, не в пример некоторым глубинным районам, не страдал от бездорожья. Отличные дороги связывали его с областным центром, с другими районами — и все они шли к Амуру, а к ним, словно ручьи к рекам, стекались сельские большаки и проселки. Да, дороги были в его районе добротные, с аккуратными мостами, шлагбаумами, всяческими дорожными знаками и указателями. Но если бы не было никаких указателей, Филатов все равно не заблудился бы, так как прожил здесь, если вычесть военные годы и, время учебы в партшколе, можно сказать, всю свою жизнь, исходил и изъездил в разные времена приамурские уголки вплоть до самых глухих мест, хорошо ориентировался днем и ночью в степи, в балках, низинах и лесных урочищах, поэтому водил машину уверенно — хоть по большакам, хоть по проселкам, безошибочно добираясь до нужного хозяйства.

Наезды его всегда были неожиданны. Как правило, наведывался он сначала на полевые станы, в бригады, в ремонтные мастерские, на фермы. Филатова узнавали, обступали кругом загорелые, с обветренными лицами, иногда веселые, а иногда и злые люди, засыпали вопросами, жалобами, выкладывали все до мелочей. Он умел слушать, находить общий язык, подбадривать шуткой или, если надо, осаживать; он ходил часами с бригадирами по нолям, обедал вместе с механизаторами на полевых станах, в вагончиках, под навесами, за грубо сколоченными дощатыми столами, — и его «козлик» подруливал к совхозной или колхозной конторе только в конце дня, к вечеру. Филатов ставил машину, захлопывал дверцу; не спеша грузно шагал, поглядывая по сторонам, словно желая убедиться: произошли или нет в его отсутствие здесь какие-либо перемены. Внезапного гостя встречали с должным почтением, но без паники и угодливой суетливости, зная по опыту, что Филатов терпеть не мог ни того, ни другого, и уже на ходу, по пути в кабинеты, начинался разговор о делах.

Вот и на этот раз, вернувшись из областного центра с пленума обкома партии, Филатов через день отправился в район один. Посевная давно закончилась — погода позволила управиться в сжатые сроки. Последней на десяти тысячах гектаров посеяли сою. Вскоре упали теплые дожди, всходы получились дружные, все предвещало неплохой урожай. Филатов лишний раз почувствовал это, окидывая взглядом многоопытного человека поля сои, пшеницы, кукурузы. Радовали глаз бесконечные полосы капусты вдоль дорог. Пора было думать о прополке картофеля, о минеральной подкормке посевов. Ему уже сообщили, что на днях из Хабаровска прибудет авиаотряд. В совхозах и колхозах готовили посадочные площадки, подвозили удобрения. Но больше всего беспокоила Филатова предстоящая заготовка кормов. Совхозы и колхозы не только его района, но и всей области косили сено главным образом на заливных амурских островах, и здесь многое зависело не только от погоды, но и от уровня воды в Амуре. Схлынув к лету с островов после весенних разливов, своенравная река могла в любой момент снова залить всю пойму, неожиданно поглотить острова вместе с созревшей травой, или уничтожить в считанные дни не успевшую подсохнуть кошенину, или подобраться к стогам, хотя и скирдовали сено, наученные горьким опытом, всегда на самых высоких местах. Эта фатальная зависимость от капризов Амура выводила из себя, раздражала Филатова, потому что уже не раз путала все его расчеты и планы; он всегда мрачнел при виде затопленных покосов, понимая состояние колхозников, на глазах которых неумолимая стихия уничтожала, сводила на нет усилия тысяч людей. Филатов внимательно следил за ходом строительства Зейской ГЭС и с нетерпением ждал, когда же там наконец начнут заполнять водохранилище — тогда можно будет регулировать уровень Амура и обезопаситься от губительных паводков.

Сенокосные угодья на островах были отличные — там, на заливных землях, травы росли высокие, сочные. Но чего стоило перебрасывать на острова технику, людей, а потом вывозить машинами и тракторами в хозяйства десятки тысяч тонн сена… А ведь району в ближайшие годы предстояло удвоить поголовье крупного рогатого скота… Вот почему внимание Филатова не раз уже привлекали огромные, в десятки, сотни квадратных километров, низкие заболоченные массивы в глубинах района, сплошь покрытые косматой кочкой, крохотными озерцами, кустарниками. Здесь было настоящее приволье для диких уток и гусей, но люди могли пробраться сюда лишь зимой. Таких земель немало на Дальнем Востоке. Но если на севере края это были в основном разрозненные галечниковые долины, зажатые между гор, или труднодоступные мари, пригодные лишь для выращивания овощей, то в его районе болотистые низменности были продолжением обжитых равнин. Здесь можно было сеять не только травы, но и хлеба, и сою, колхозы и совхозы постепенно отвоевывали, осваивали эту землю. Но с увеличением поголовья нужны были иные масштабы — с использованием мощных мелиорационных организаций, с привлечением многих тысяч людей, огромного количества новой техники, больших денежных средств. Тогда за счет этих земель можно будет укрупнить существующие хозяйства, и создать несколько новых совхозов-гигантов. До этого пока еще не дошли руки, но дошли же они в свое время до целины, а сейчас — до Нечерноземья, и Филатов знал: если не ему, то его более молодому преемнику обязательно придется заниматься освоением марей именно с таким размахом.

Филатов вел машину по извилистой проселочной дороге, вдоль обочин которой после дождей пышно разросся бурьян, распластал свои лопушистые листья подорожник, весело пестрели цветы. Размышляя о неосвоенных землях, он мысленно видел на месте пустынных, заболоченных равнин новые агрогорода, животноводческие комплексы с тучными пастбищами, волнистые моря пшеницы. Он мечтал об этом, как мечтал когда-то, в трудные послевоенные времена, чтобы обновилось, помолодело, вырвалось из тяжелой нужды, зажило по-городскому село. И вон оно какое стало! Что ни дом, то антенна телевизора, что ни двор, то мотоцикл или автомашина. Да и в домах, во дворах — везде теперь виден достаток.

«Жаль, что нет в живых деда Назара… — неожиданно подумал Филатов, сбавляя скорость перед деревянным мостиком, перекинутым через неширокую спокойную речушку, на обоих берегах которой засмотрелись в воду молодые тополя с лоснящейся веселой листвой. — Жаль, что не дожил. Надо бы ему было увидеть все, что есть сейчас. Очень бы надо…»

Филатов согласился бы многое отдать за это, потому что в свое время принял на веру дед Назар из села Ярцева его слова о будущей хорошей жизни. Правда, принял с чисто крестьянской философичностью: «Спасибо, мил человек, за светлые слова. Но сказать-то легко, а как будет на факте — вот что хотелось бы посмотреть». И не посмотрел — не успел. Сколько бы ему сейчас было? Лет за восемьдесят, наверное?.. Впрочем, тогда ему было примерно столько же, сколько сейчас Филатову. Да, пожалуй, столько же: пятьдесят с небольшим хвостиком… Много ли это? Во всяком случае, себя-то Филатов в старики пока еще не записывал! А вот Назар Селиверстович в сорок седьмом году, бородатый, сгорбленный, показался ему, демобилизованному по ранению двадцатипятилетнему лейтенанту-танкисту, слишком уж старым!..

Филатов миновал мост и прибавил скорость. Дорога теперь была ровной и хорошо укатанной. Шины шелестели по горячей щебенке, и слышно было, как нет-нет да и стукали снизу по дну кузова подхваченные протекторами колес мелкие камешки. Стрелка спидометра подбиралась к цифре шестьдесят. Слева и справа проплывали редкие деревца, посеревшие от дождей и ветров столбы электролинии, на заостренных верхушках которых сидели разомлевшие от жары вороны. Перед машиной как бы расступалась и снова смыкалась позади бескрайняя равнина под куполом голубого, с редкими облаками неба. Пятьдесят с лишним лет видит он эту вечную и каждый день по-новому прекрасную землю, а всякий раз, когда едет вот так, смотрит на нее, смотрит и не наглядится… Такой же когда-то ее видел дед Назар. И его дочь Настя. А ей-то, ровеснице Филатова, и вовсе надо было бы ходить еще по земле. От мыслей этих ему стало немного не по себе. С тех пор как он впервые услышал о ее смерти, а умерла Настя вскоре после своего отца, у Филатова словно камень в груди засел. В делах, в заботах, в круговерти обкомовской жизни эта боль, тревожащая душу, неведомая ни жене, ни теперь уже взрослым детям — никому, кроме него самого, — порою стихала, порою вспыхивала с новой силой, особенно когда он бывал один вот в таких поездках…