Чтение онлайн

Он услышал голос Эдуарда и пошел на него, петляя и тыкаясь в разные помещения, пока наконец не заметил огромные дубовые двери. Дамиан приблизился и, тихо приоткрыв их, заглянул одним глазом внутрь, задаваясь вопросом, где же стража, которая должна была стоять в коридоре. Он тут же увидел могучую фигуру справа от двери, но только внутри комнаты: страж преграждал путь для выхода. Он его не заметил, потому что неотрывно следил за королем, голый зад которого заставил Дамиана на секунду отпрянуть. Однако Дамиан не ушел — не смог оторвать взгляд от обнаженной девушки, стоящей на коленях перед Эдуардом. Длинные темные волосы разметались по плечам, но ничуть не скрыли ее тонкой стати и мягкие, плавные изгибы. Из треснувшей губы сочилась кровь, и алые капли усеяли ее ключицы и грудь, словно зерна граната.

— Ну я же хотел по-хорошему, дорогуша, — произнес Эдуард вежливым тоном, в котором тем не менее отчетливо прозвенело бьющееся стекло и жестокость алкоголя. — Я спрошу еще раз и надеюсь, ты ответишь своему королю правильно.

Девушка подняла на Эдуарда злобный взгляд, от которого Дамиан поежился.

— Ты — падальщик, а не король, — сказала она надломившимся, треснувшим от ненависти голосом, в котором чувствовался привкус яда.

Раздался звонкий шлепок. Дамиан вздрогнул от неожиданности. Девушка упала, ее голова мотнулась в сторону от удара, а на скуле расцвел пурпурный след.

— Как я сказал: я спрошу еще раз… — Эдуард размял руку. На костяшках виднелись ссадины. — Желаешь ли ты меня?

— Лучше сгореть в пламени твоего мерзкого плешивого бога, — девушка сплюнула в короля кровавой слюной и вскинула непокорную голову, задирая подбородок, точно королева на светском приеме.

— Держите вёльву, — устало приказал Эдуард и повернулся к стражникам — их оказалось двое.

Дамиан резко отступил за дверной косяк, ощущая, как отяжелели руки. Ноги его онемели, точно приросли к полу. Во рту поселилась кислота, но он все равно заглянул в комнату еще раз.

Охранники короля уже подошли к кровати. Эдуард не сдвинулся с места, со скуки уперев руки в бока. Один из стражников сграбастал девушку за левую руку и ногу, второй схватил с другой стороны, и они растянули ее на кровати, точно готовили к казни через разрывание лошадьми. Девушка брыкалась, извивалась, изрыгала проклятия на трастамарском, но это не помешало Эдуарду яростно вонзиться в нее и издать блаженный стон.

Дамиан оцепенел. Он уже слышал от отца подобный звук — в Храме, после княжеслужения в день великого празднества рождения Арама. Он тогда восхитился своим королем, прочностью его веры в Князя и удовольствию, которое тот постигает в благословенной молитве. Дамиан попятился от двери, давясь рыданиями. Много лет, когда он был еще ребенком, он пристально вглядывался в выдающиеся черты отцовского лица, силясь хотя бы вскользь увидеть в его блистательных глазах хотя бы одну-единственную мысль, что носила бы его имя. Имя недостойного бастарда, зачатого не на той кровати. Эдуард был для Дамиана непогрешимым примером, праведником, благословленным Князем на великую и истовую судьбу. И Дамиан, силясь быть на него похожим, сдал свою мать Храму.

Но сейчас… Сейчас действия отца казались ему камнями, придавливающими его к земле. Эдуард против законов Храма, познал женщину вне брака. Его собственная жена, отосланная в дальний Храм, не показывалась при дворе уже больше года. Но хуже того, Эдуард взял женщину без ее согласия.

Дамиан в панике чувствовал, что его заваливает обломками его веры, и он умирает. Он задыхался. На какое-то мгновение он поверил, что пришел в этот бархатный дом, чтобы стать мужчиной, злым волком на службе Храма, по велению отца. По велению венценосного короля, на чело которого Князь положил свою длань. Но отец внезапно превратился в чужака. Чужака, напропалую лгавшего даже в стенах Храма. Обаяние Эдуарда таяло, словно лед на теплой ладони, обнажая уродство его души.

В груди Дамиана заболело, виски раскалывались от боли. Под ребрами сдавливало все больше. Он чувствовал себя так, будто дракон с отцовского герба только что сбросил его с огромной высоты. Он летел кувырком, тщетно силясь зацепиться хотя бы за что-то знакомое и прочное.

В слезах Дамиан, ощущая занозы от своей треснувшей веры, бегом вернулся в Храм и упал в ноги Падре Сервуса. Он плакал, богохульствовал и, испытывая грязное возбуждение, рассказывал о своем сношении со шлюхой, глотал слова и лихорадочно заикался, описывая тело вёльвы, пока все его слова не иссякли, оставив огромную черную гниющую дыру в груди.

— Не печалься, мальчик мой. Ты сегодня познал глубокую мудрость, — тихо сказал Симеон, похлопав Дамиана по колену узловатой рукой. — Наш благословенный король, да хранит Князь его душу, предался пороку сладострастия. К несчастью, он гонится за совершенствами бренных оболочек, а не чистотой помыслов. Но запомни, Дамиан, телесные совершенства бренны. Страсти к ним необходимо усмирять в своем теле и искоренять.

— Но как? Этому невозможно противиться! — Дамиан утер рукавом сопли и печально шмыгнул носом. — Когда я… когда из моего тела… я испытал…

Он стушевался и замолк, опустив голову. Вьющиеся пряди упали ему на глаза, скрывая от Падре Сервуса вспыхнувшее от стыда лицо.

— Не думаешь ли ты, поганец, что в жизни Симеона Эюзби не было прелестниц? — смешок прокрался в голос наставника.

Дамиан в ужасе вскинул голову и уставился во все глаза на старика, которому, по его мнению, грозило стукнуть сто лет в обед. Симеон, заметив его удивление, рассмеялся. Смех его был теплым и мягким, как потрескивание дерева в очаге. Дамиан невольно улыбнулся, хотя на его душе скребли кошки.

— Юность падка на чувствительность, Дамиан. Страсти кипели и в моих жилах, — Симеон хмыкнул и, нахмурившись, продолжил более серьезно. — Невозможно надеяться, что молодость и горячий нрав станут подспорьем для благопристойной обыденности. Храмовых послушников не обращают в сан до полного взросления именно потому, что надежность их клятв Храму будет подобно хори, пробравшейся в курятник. Еще не было на моей памяти ни одного юноши, посвященного в дела Храма. И ты не исключение, мой мальчик. В благодарность за твою искренность, именем Князя я отпущу тебе это прегрешение. Ступай, Дамиан, да только запомни одну важную вещь. Остерегайся вёльв, ведь эти существа — женщины только с виду. Внутри них таится тьма, их поцелуи — медленный, смертельный яд, а объятия полны ложных обещаний и сладострастия могильного хлада. Они предложат тебе гранат, и вкусив запретный плод, ты будешь навсегда потерян, сын мой. Остерегайся даров вёльв, иначе плоть Лилит навсегда станет твоим желанием, и ты будешь потерян для благословения Князя. Крепи свою веру, Дамиан.

Несмотря на то, что Падре Сервус отпустил ему грех, Дамиан не почувствовал себя прощенным и очищенным. Как хороший пес он проспал всю ночь под дверью наставника, мучаясь кошмарами и видениями, будто это он на месте Эдуарда проникает в вёльву. Он просыпался в холодном поту, ворочался и снова засыпал, а в сновидения проскальзывала его мать. Он грезил о ее длинных, черных волосах, которые становились волосами вёльвы из борделя, а он рукой Эдуарда наматывал эти волосы на кулак. Проснулся Дамиан от ощущения исступления, которое намочило ему штаны. Он едва не расплакался от ощущения омерзения, которое запятнало его изнутри. И сколько они ни мылся в холодной воде, скрывшись во дворе курятника, это чувство только въедалось в его душу. Он рычал, метался по двору, пытаясь избавиться от этого яда, что поселился в его теле. Ударил ладонью по доскам курятника, разодрал кожу и остановился. По ладони бежала капля алой крови. Дамиан зачарованно наблюдал за ней. Боль, что пульсировала в ране, отрезвила его, изгнала из мыслей яд греховности. Роковое чувство надежды охватило все его существо.

Он нашел свое спасение.

Тем же вечером Дамиан утащил у кузнеца гвоздь и пропорол себе руку, наслаждаясь приливами боли. Она заглушала зов плоти и очищала его пред ликом Князя. Позже ему пришлось сменить место истязаний — Симеон заметил шрамы на его руке и спросил, где он постоянно так ранится.

До принятия клятвы Князю Дамиан еще несколько раз поддавался своим страстям с разными девушками. И все они были отвратительны в своем удовольствии, кривляньях и пошлых стонах. Он заканчивал и, чувствуя себя мерзким, грязным от содеянного, молился и истязал свою плоть — вся его спина была в шрамах, которые надежно скрывали рубахи.