Чтение онлайн

Филипп Красивый правил тридцать пять лет. За это время, чтобы закрепиться на троне, он заключил военный союз с Иниром, взял оттуда жену, Матильду Лацианскую, старшую дочь короля Якова Истоверца. В качестве жеста доброй воли Филипп уничтожил многие важные реликвии и гранатовые плантации, а также попытался устранить язычество и причастить «нечестивых» подданных к княжеанству огнем и пытками. Его солдаты вместе с храмовниками устраивали охоту за вёльвами, хотя сами происходили из семей, в которых были женщины, присягнувшие Персене.

Трастамара раскололась, и была практически уничтожена стараниями Филиппа, который настолько боялся упустить власть из рук, что сам добровольно все больше отдавал ее в руки зятя и храмовников.

Правлению Филиппа пришел конец в Модранит. Конечно, языческий праздник был им запрещен, но Бланка, чтившая материнскую религию и проводившая Уанну на тот Берег, была полна решимости отомстить отцу. Она запросила аудиенции у короля. Он хотел отказаться и отречься от нее, дочери сумасшедшей блудницы, что соблазнила его неугодными Князю чарами. Однако в это же время в календаре княжеанства был период Великого праздника Прощения. И набожная Матильда, понесшая в десятый раз, посоветовала королю проявить снисхождение к заблудшей душе. Матильда предложила княжить Бланку в истинную веру и наречь ее новым, праведным именем.

Бланка согласилась. Она с покорностью остригла свои роскошные рыжие волосы по традициям Инира, облачилась в традиционную инирскую одежду и предстала коленопреклоненной перед своим отцом в Храме Князя мира сего. Филипп в ходе храмослужения последним из своей свиты и храмовников пригубил омеловую воду и кровь Князя, которыми причастил в завершении ритуала Бланку. Он не подозревал, что это не свиная кровь, которую обычно использовали в ритуалах, а кровь его старшего сына и гранатовый сок.

Филипп умер последним, изрыгая черную пену.

Бланка поднялась с колен и посмотрела на скулящую Матильду — единственную выжившую после гранатового причастия.

— Вёльвская потаскуха! Ты сгоришь в княжевом пламени!

Стерев с губ алые разводы, Бланка облизнула палец и улыбнулась.

— Все эти годы я думала только о том, что этот урод так и не выполнил свое обещание, которое давал моей матери: оберегать ее правление. Как думаешь, теперь, когда все его лживые обещания умерли вместе с ним, кто убережет тебя, инирская гадюка? Ты грела постель мужу, который упрятал свою жену и дочь в монастырь. Нас морили голодом, не давали неделями даже простой воды утолить жажду, потому что боялись, что в ней окажется капля гранатового сока. Меня насиловали на глазах матери, а ты… ты стояла здесь, величественная и благочестивая, носила в чреве бастардов и вещала про справедливость и своего благородного божка, который только и учит вас, змей, как потворствовать низменным грехам. А моя богиня… Моя богиня научила меня мести.

Бланка повела в воздухе пальцами и сломала беременной Матильде шею. Треснувшая кость так и торчала из ее плоти, точно мачта утонувшего корабля. Говорили, будто та самая кость потом оказалась в Храме Инира и стала известными мощами Святой Матильды.

Эту историю Авалон помнила во всех возможных деталях и последующих домыслах, потому что ее любила Каталина. Бланка Отравительница была ее прапрабабкой, освободительницей и объединительницей Трастамары. Она еще долгие годы, вплоть до своей смерти, искала оставшихся детей Филиппа и Матильды и уничтожала одного за другим.

Авалон шумно выдохнула, протерла заспанные глаза и задумалась. Как возможно даже во сне представить, что на троне Трастамары снова окажется мужчина? Только горячечный бред мог довести ее воображение до такого. Триумвират скорее костьми ляжет, чем допустит подобный расклад.

Из щелей подул морозный воздух, Авалон поежилась и закуталась в шкуры до подбородка. Холод был неплохим способом быстрее очнуться от кошмаров и остужал воспаленные мысли, однако неприятное волнение как будто впиталось под кожу. Тревожные мысли все равно не покидали ее голову, пока стучала зубами и приходила в себя на чердаке.

Она выбрала эту комнатушку не из-за удобства и обилия шкур, — без огня здесь было довольно зябко — а из-за мнимого чувства безопасности. Во-первых, она спрятала под одну из шкур нож и мешочек с гранатовыми зернами. Зерна, конечно, ей бы не помогли, но даже простое их присутствие вселяло в нее немного уверенности. Но самой главной ее защитой оказалась одна из ступенек лестницы, хлипкая и ужасно скрипящая. Если бы Горлойс надумал подняться наверх во время ее сна, скрип разбудил бы мертвого. И все равно страх, поселившийся в груди, не давал Авалон нормально поспать: она то и дело просыпалась от предчувствия опасности и странных снов.

Решив, что больше не уснет, она поднялась с кровати и поежилась. Ей нужны были тряпки в дорогу, свои она потеряла в суматохе резни на свадьбе. Они наверняка так и остались в королевской поклаже. Вряд ли монстров заинтересовали платья и атрибуты женского нижнего белья. Авалон даже немного воспряла духом — если они дойдут до поляны, она сможет поискать ароматные тряпицы, что определенно упростит ее передвижения.

Витая в размышлениях, Авалон спустилась по лестнице, ловко переступив скрипящую ступеньку. Бесшумно спрыгнув на пол, она поджала пальцы на ногах — от земли тянуло ледяным холодом. Покрывшись мурашками, Авалон подобралась к перегородке, чтобы проверить, что делает Горлойс. Она надеялась, что он еще спит, и ей хватит времени, чтобы умыться и подмыться снегом. Она пожалела, что не надела его сапоги, но тогда появился бы шанс, что он бы услышал ее шаги. А она могла и потерпеть — не хотела лишний раз с ним сталкиваться.

Горлойс пугал ее. Даже в раненном было в нем что-то затаенное, опасное, готовое в любой момент вырваться на свободу. Авалон вполне подтвердила свои предчувствия, когда в беспамятстве он напал на нее. Она едва не лишилась чувств, когда ей показалось, что он хотел надругаться над ней. Горлойс, конечно, все отрицал, но Авалон ему не верила. Все мужчины хранят и вскармливают в себе диких зверей, желающих разрушать.

Выглянув из-за перегородки, Авалон собиралась пойти к двери, но тут же замерла, не сделав ни шага, и затаила дыхание. Горлойс не спал. Он даже не лежал на своем импровизированном ложе — полуобнаженный, он стоял на коленях перед очагом с закрытыми глазами и медленно раскачивался. Руками он сжимал четки и, прижимая их к губам, неразборчиво бормотал себе под нос. Тлеющий очаг отбрасывал на его лицо искры и теплый, едва различимый желтый свет. Слегка вьющиеся волосы падали на лоб. Над бровью зависла капля пота.

Авалон охватил ужас. В то же мгновение, как увидела Горлойса в этой странной позе, она поняла, что увидела то, чего не должна была. Таинство княжеанской исповеди. Ее отцу однажды довелось побывать на празднике в Инире, и он рассказывал, что инирцы обязаны каждый последний день месяца приходить к храмовнику и исповедаться в грехах. И не имело значения, здоров ли человек, занят ли, может ли ходить. Только смерть освобождала от таинства. Впрочем, отец говорил, что в исключительных случаях допустимо временно исповедаться символу Князя, что сверкал на шпилях, изображался на витражах храмов — ватра игнис. Зажиточные инирцы могли себе позволить четки с символом Князя, выполненного из огненного серебра. Авалон нисколько не удивило то, что король Инира владел такими.

— Князь мира сего, Утешитель беспокойных и терзаемых душ, Король истины и чистоты, существующий как вверху, так и внизу, благословляющий благих и праведных, Палач неверующих и несущих скверну, прими мою молитву и очисти раба твоего от всякого сомнения и всякой порчи. Спаси, Блаженный, бессмертную душу мою и будь милостив к кающемуся грешнику, что пред тобой пал ниц.

Горлойс склонился, едва сумев подавить гримасу боли, и четырежды поцеловал ватру игнис на четках.

— Сыну огня, Отцу праведности, Королю истины и Князю мира сего моя боль и мои страдания, — Горлойс бережно положил четки перед собой и, сложив руки в молитвенном жесте, глубоко поклонился, коснувшись символа лбом.