Чтение онлайн

В бараке повисла мёртвая, давящая тишина. Люди Сайласа замерли, но ни один не сделал шага вперёд. Не потому что боялись. Потому что тактика изменилась. Когть был расходным материалом, чья смерть была более полезна, чем его жизнь.

«Или он был ненастоящим? — промелькнуло в голове у Алисы. — Просто порождением Системы, которое легко стереть, чтобы подлить масла в огонь?»

Эта мысль была ужасна и... освобождала. Смерть Когтя была для них удобнее, чем его жизнь. Она была оправданием для будущей расправы, когда она понадобится.

Но Марк уже развернулся. Его ярость, не найдя исхода в одном трупе, требовала новой жертвы. Она требовала того, кто был источником этой ярости, кто своим ядом годами разъедал его изнутри. И он видел её — сидящую на койке, с широко раскрытыми глазами, в которых читался не ужас, а горькое, торжествующее «я же говорила».

Он дошёл до неё за два шага. Его рука, окровавленная после удара, липкая и тёплая, впилась ей в запястье с такой силой, что кости хрустнули.

— Довольна? — его голос был хриплым шёпотом, свистящим из пересохшего горла. — Твои умные мысли, твои язвительные замечания — они помогли? Они спасли его? Они спасли нас? Или это именно тот результат, которого ты добивалась?

— Отпусти! — она попыталась вырваться, но его хватка была железной, это была хватка обречённого, цепляющегося за последнее, что у него осталось — за право причинять боль.

— Нет. Ты хотела увидеть слабость? Слабость — это позволять твоим словам разъедать меня изнутри. Сила — это заставить тебя замолчать. Раз и навсегда. Сейчас ты увидишь её во всей красе.

Он потащил её за собой к дальнему, тёмному углу барака, за груду ящиков с испортившимися припасами. Она сопротивлялась, царапала ему руку до крови, но он был сильнее, ослеплённый яростью и отчаянием, пьяный от бессилия. Он не видел её, он видел воплощение всех своих неудач, всех унижений, всей той боли, что мир причинял ему с самого детства.

— Марк, остановись! Что ты делаешь?! — её крик был полон не столько страха, сколько ярости, оскорблённой гордости.

Он отшвырнул её к стене, прижав своим телом, вжимая в холодный, шершавый камень. Его пальцы впились в её челюсть, заставляя смотреть на себя, на это искажённое гримасой лицо, в котором не осталось ничего человеческого.

— Ты всё время говоришь. Ядовитые, умные, правильные слова. — Его дыхание было горячим и тяжёлым, как у зверя в замкнутом загоне. — Может, твой рот стоит занять чем-то более подходящим? Более... соответствующим твоей истинной сути?

Она замерла, поняв. Леденящий ужас, холоднее любого клинка, пронзил её насквозь, парализуя на мгновение. Это было не просто насилие. Это было ритуальное уничтожение.

— Нет... — её голос сорвался на шёпот, в нём впервые зазвучала мольба. — Не смей... Только не это...

— А что? — его лицо исказила гримаса, в которой было и отвращение к самому себе, и сладострастие от собственного падения. — Ты же боишься, что тебя используют? Что ты — всего лишь тело для чужого удовольствия? Что ж, я тебя использую. Здесь и сейчас. Ты получишь всё, чего заслуживаешь.

Одной рукой он держал её, его пальцы впились в её челюсть, а другой грубо расстегнул пояс. Звук молнии прозвучал как выстрел, возвещающий конец. Она увидела его возбуждение, грубое, требовательное и отталкивающее, символ всего, что она в нём ненавидела и... чего боялась в себе.

— Нет! — она резко дёрнула головой, отчаянная попытка сохранить последние крохи достоинства. — Я убью тебя за это! Клянусь, я найду способ!

— Попробуй, — рыкнул он, и его рука снова впилась в её волосы, жёстко, безжалостно запрокидывая её голову, обнажая уязвимое горло. — А теперь замолчи. И займись. Делом.

Он принудительно поднёс член к её сжатым губам. Она сопротивлялась, стискивая зубы, её тело напряглось в едином порыве отторжения. Но он был сильнее. Он грубо, с непререкаемой силой надавил, заставляя её рот открыться, ломая последний бастион её воли.

Первый контакт вызвал у неё рвотный спазм. Чужой, отталкивающий, солоноватый вкус заполнил рот, стал её реальностью. Слёзы, горячие и горькие, хлынули ручьём, смешиваясь с её слюной. Она пыталась отстраниться, но его рука в её волосах держала её с железной, безжалостной силой. Он двигался, глубоко и грубо, заходя за грань, вызывая новые, мучительные позывы. Её горло сжималось, тело выгибалось в дугу, пытаясь отвергнуть вторжение. Слюна, густая и вязкая, стекала по её подбородку на грязную рубаху. Она не могла дышать, её лёгкие горели, в глазах стояли тёмные пятна. В ушах стоял оглушительный звон, заглушающий всё, кроме её собственных подавленных, захлёбывающихся хрипов и его тяжёлого, прерывистого дыхания где-то над ней.

Он смотрел на неё сверху вниз. Видел, как её щёки заливаются краской стыда, как слёзы оставляют белые дорожки на грязной коже, как её глаза, полные немого ужаса, смотрят сквозь него в пустоту. И в его груди бушевало противоречивое, раздирающее пламя. Чудовищное, тёмное удовлетворение от сломанной гордости, от того, что он, наконец, заставил этот ядовитый рот служить ему. И одновременно — щемящее, тошнотворное чувство вины, стыда и самоотвращения, которое он тут же, яростно топил в новой волне ярости. «Она этого хотела. Она довела. Она заслужила».

— Вот так, — прошипел он, его голос был сиплым от напряжения. — Вот кто ты на самом деле. Не стратег. Не боец. Не умница. Просто дырка. Которая теперь принадлежит мне. Вся. До последней, самой тёмной трещинки в твоей душе.

Её глаза, полные слёз, встретились с его. И в них, сквозь боль, унижение и горечь, он прочитал не сломленность, не покорность, а новую, только что рождённую, холодную, беспощадную и бесконечную ненависть. Ненависть, которая переживёт и эту ночь, и этот ад, и саму смерть.

Этот взгляд, этот безмолвный приговор заставил его двигаться грубее, резче, отчаяннее, как будто он пытался физически стереть его с её лица. Он чувствовал, как её тело напрягается в судорожных, бесполезных спазмах, но не останавливался, пока не достиг пика с низким, животным стоном, изливаясь ей в горло, метя в самую душу. Она подавилась, её тело согнулось в мучительном, беззвучном кашле, но он ещё несколько секунд не отпускал её, наблюдая, как она давится, пытаясь проглотить, как слёзы смешиваются со слюной и его семенем на её опухших, осквернённых губах.

Когда он наконец ослабил хватку, она отпрянула, согнувшись пополам. Мощные, сухие, выкручивающие позывы к рвоте сотрясали её тело, но ничего не выходило, лишь горькая желчь обжигала горло. Она сглотнула, давясь, и вытерла рот тыльной стороной ладони с таким яростным, исступлённым отвращением, будто хотела соскоблить с губ кожу, сжечь себя изнутри.

— Доволен? — выдохнула она, её голос был разбитым, сиплым, чужим. — Теперь ты доказал это себе и всем? Что ты — беспросветное, безнадёжное ничтожество? Что ты не способен ни на что, кроме как отыгрываться на тех, кто не может дать тебе сдачи? Ты не заслуживаешь ничего хорошего.