Чтение онлайн

Он не ответил. Он просто смотрел на неё, и в его глазах погасла ярость, обнажив пустоту, чёрную и бездонную, как та пещера, где всё началось. Он видел окровавленную руку, труп Когтя и сломанную, но не сломленую до конца женщину перед ним. И понимал, что проиграл всё. Он сыграл точно по сценарию, который для него написали.

Она выпрямилась, её лицо было мокрым, разбитым, синяк уже проступал на щеке, но взгляд стал ледяным, острым, как отточенный клинок.

— Запомни это, Мракос. Запомни. Ты сегодня перешёл черту. Не ту, за которую убивают. Ты перешёл человеческую черту. Ты больше не человек. Ты — вещь. И я сломаю тебя. Не убью. Сломаю.

Она оттолкнула его, не как сильный отталкивает слабого, а как отталкивают нечто омерзительное, неживое, и вышла из-за ящиков, оставляя за собой гробовую, звенящую тишину и тяжёлый, сладковато-горький запах совершённого надругательства — над ней, над ним, над тем немногим, что в них ещё оставалось человеческого.

И люди Сайласа молча расступились, пропуская её. Они получили всё, что хотели. Разрушенный, опасный берсерк, на которого теперь была причина найти управу. И его жертва, чья ненависть стала теперь самым страшным оружием в их руках. Игрушки были готовы. Оставалось только дождаться, когда они разобьют друг друга.

«Отличное шоу, — мысленно улыбнулся Сайлас. — Скверна будет довольна таким спектаклем».

Солнце, вернее, его бледная, болезненная пародия, пробивавшаяся сквозь вечный дымный купол над «Ульем», не принесло тепла. Его свет был холодным и выбеленным, он лишь подсветил пепел, осевший на разбитые камни и потухшие глаза выживших, подчеркнув безнадёжную серость этого места. Лагерь просыпался с тяжёлым похмельем, и виной тому был не только грибной самогон — в воздухе висела густая приглушённость, будто после взрыва, отзвук которого все ещё слышен кожей. Даже привычный гул голосов казался приглушённым, словно звук доносился из-под толщи воды.

Воздух в их углу общего помещения был спёртым и густым, как в склепе. Он вязко пах старым страхом, пылью и свежим, едким стыдом, который, казалось, въелся в самые стены, в поры камня, смешавшись с запахом их тел в один удушливый коктейль. Алиса стояла у узкой бойницы, впуская внутрь сырой, пронизывающий ветер, который казался чище, чем воздух, которым они дышали. Она смотрела, не видя, на суету внизу, где люди копошились, как насекомые в разорённом муравейнике, слепо следующие своим инстинктам. Её спина была прямой, почти одеревеневшей, но тонкие пальцы, впившиеся в шершавый камень проёма, были белыми и восковыми, будто вылепленными из мертвенной глины. На ней была чистая, хоть и потрёпанная куртка — она сменила одежду на рассвете, содрав с себя ту, что воняла им, его потом и кислым запахом унижения, и бросила её в дальний угол, как выбрасывают падаль, заражённую чумой. Казалось, она содрала бы с себя и кожу, если бы могла, лишь бы стереть память о его прикосновениях, выжечь ту часть себя, что навсегда оказалась осквернённой.

Марк лежал на своей койке, спиной к миру, к ней, к самому себе. Он не спал. Спастись бегством в сон не получалось — сознание упрямо цеплялось за реальность, как утопающий за острые камни. Каждый раз, как веки смыкались, перед ним вставало не просто её лицо — а та микромимика, что он успел уловить в последний миг: тонкие морщинки у крыльев носа, искажённые не болью, а леденящим, физиологическим отвращением, и её хриплый, сорванный шёпот, прозвучавший как приговор:

«Ты — вещь». Этот шёпот звенел в ушах громче любого крика, отдаваясь эхом в самой глубине его черепа, смешиваясь с навязчивым воспоминанием о том, как хрустнули кости Когтя.

Он сглотнул ком, подступивший к горлу, горький и солёный, как слеза, которую он не мог пролить, и резко поднялся. Голова гудела, тело ныло, но это было ничто по сравнению с гнетущей тяжестью внутри, словно в его грудной клетке лежала глыба чёрного, холодного камня, сдавливая лёгкие и не давая дышать полной грудью. Он направился к бочке с водой, походка его была неуверенной, будто он забыл, как управлять своими конечностями, будто они стали чужими.

Алиса не повернулась, но её плечи инстинктивно втянулись, сделав линию лопаток острой и хрупкой под тканью куртки. Она чувствовала его приближение каждой воспалённой клеткой, и каждый её нерв натянулся в болезненную струну, готую лопнуть от малейшего прикосновения.

Он зачерпнул воду, плеснул себе в лицо. Ледяная влага обожгла кожу, словно кислота, но не смыла ни липкой грязи под ногтями, ни въевшейся в поры памяти, ни того вкуса её слёз, что стоял у него во рту.

— Надо... поговорить, — просипел он, вытирая лицо рукавом. Слова дались ему с трудом, будто каждый был раскалённой иглой, которую он протаскивал через своё горло. Он чувствовал себя идиотом — какие слова могли что-то изменить после того, что произошло?

Она медленно обернулась. Её лицо было бледным, почти прозрачным, сквозь кожу на висках проступала синеватая сеточка вен, под глазами — тёмные, будто синяки, круги. Но взгляд... взгляд был чистым, холодным и бездонным, как вода в глубине горного озера, куда не проникает солнце. В нём не было ни ненависти, ни гнева — лишь абсолютное, тотальное безразличие, страшнее любой ярости.

— О чём? — её голос был ровным, бесстрастным, как чтение технического мануала. — О погоде? Или ты хочешь подробно обсудить вчерашнее? Получить отзыв о качестве обслуживания? Оценить технику?

Её слова, отточенные и безжалостные, ударили его больнее любого кулака. Он сжал челюсти так, что кости хрустнули, чувствуя, как по спине бегут мурашки стыда.

— Я не это имел в виду.

— А что ты имел в виду, Марк? — она сделала маленький, почти невесомый шаг вперёд, и он невольно отступил, спина его наткнулась на холодную стену. Её тихий, ясный голос резал плоть, обнажая нервы. — Ты хочешь извиниться? Просить прощения? Пожалуйста. Начинай. Мне интересно, какие слова ты подберёшь, чтобы описать то, что ты сделал. Каким словом можно назвать то, что один человек может сделать с другим? Каким термином обозначить акт, который стирает грань между человеком и скотом?

Он молчал, не в силах выдержать её взгляд. Его собственная ярость, всегда бывшая его щитом и мечом, его единственным и верным спутником, теперь обратилась против него, сжигая изнутри чувством такой всепоглощающей грязи, что ему стало физически тошно.

«Она права. Я — вещь. Опасная, сломанная вещь».

— Не можешь? — в её голосе прозвучала лёгкая, ядовитая насмешка, словно она пробовала на вкус его муку и находила её горьковато-приятной. — Или понимаешь, что никакие слова здесь не помогут? Ты перешёл черту. Не бытовую. Не моральную. Ты перешёл человеческую черту. И теперь нам остаётся только одно — делать вид, что друг друга не существует. Как два камня, лежащих рядом по воле случая.

— Мы не можем просто... — он начал, голос его сорвался, звуча хрипло и беспомощно.

— Можем. — Она снова повернулась к бойнице, отрезая себя от него, как отрубают гниющий член. — Я буду делать свою работу. Ты — свою. Мы будем драться спиной к спине, потому что иначе умрём. Но это — всё. Ни слов, ни взглядов, ни особенно прикосновений. Ты для меня теперь просто инструмент. Опасный, сломанный, но пока что полезный. И я буду пользоваться тобой, холодно и расчётливо, как ты пользовался мной. Без всяких чувств. Это единственный язык, который ты понимаешь.

Она говорила это так спокойно, так обдуманно, что ему стало по-настоящему, животно страшно. Это была не горячая ненависть, которую можно остудить. Это была вечная мерзлота, проникшая в саму суть их связи и превратившая её в ледяной монолит. Он чувствовал, как что-то щёлкает внутри, ломается окончательно, и на смену приходит пустота.

Внезапно дверь скрипнула, и этот звук ворвался в их застывший мир, как нож. На пороге стоял Сайлас. Он облокотился о косяк, его хищная ухмылка казалась высеченной на лице, частью его существа.