Чтение онлайн

Она наконец подняла на него взгляд. И впервые за много дней в её глазах не было льда. Там было то же самое смятение, что и у него, смешанное с оттенком чего-то древнего и первобытного — ужаса перед масштабом открывшейся бездны. Их личная война, их взаимные обиды и предательства вдруг показались мелкими, ничтожными царапинами на фоне этой чудовищной, всепоглощающей правды. Они спорили из-за места в песочнице, стоя на краю вулкана.

— Сайлас... — начал Марк, и имя врага прозвучало почти как вопрос, как призыв к совместному осмыслению. — Он же... он чувствует силу. Он хочет к Нему прикоснуться.

— Не знаю, — перебила она, словно читая его мысли. — Не знаю, что он знает наверняка. Но он ищет рычаг. А эта правда... она самый опасный рычаг из всех возможных. Если он узнает... если он попытается этим воспользоваться, чтобы подчинить Его... — она замолчала, подбирая слова. — Он не поймёт, что имеет дело не с богом, а с травмированным ребёнком с доступом к реальности. Он может разорвать эту колыбель, даже не понимая, что убьёт младенца и нас вместе с ним. Или, что ещё страшнее... научит Его новым, более изощрённым способам причинять боль.

Она не договорила. Не нужно было. Воздух в конуре сгустился, наполнившись тяжестью их молчаливого согласия.

— Что нам делать? — спросил Марк, и в его голосе не было привычной ярости — лишь пустота, зияющая, как та пропасть, что открылась перед ними. Он был берсерком, созданным ломать стены и крушить черепа, а теперь ему предлагали стать... кем? Нянькой? Психотерапевтом для сбесившегося бога-младенца?

— Я не знаю, — честно ответила Алиса, снова глядя на планшет, будто в его треснувшем экране можно было найти ответ. — Но теперь я знаю, что мы не можем позволить этому знанию пропасть. И одной мне его не осмыслить, не проверить. Мне нужен... кто-то. Кто сможет сделать то, на что у меня не хватит духа. Кто сможет защитить это знание, когда я буду слишком поглощена его расшифровкой.

Она снова протянула ему планшет. На этот раз её взгляд был прямым и ясным, в нём появилась тень старой, довоенной решимости, той, что была у неё до того, как мир рухнул.

— Мне нужна твоя помощь. Архив нужно восстановить полностью. Нужно найти... не способ убить его. Убийство разумного существа, даже такого, — это не победа. Это ещё одно чудовищное преступление в длинной череде преступлений, которые привели нас сюда. Дитя или что бы это ни было, не виновато, что его создали таким. Нужно найти способ... успокоить его. Или хотя бы усыпить. Найти системный код отключения. Или... — она запнулась, —...или понять, как научить его чувствовать что-то, кроме боли.

Марк взял планшет. Его рука уже не дрожала. Теперь она была твёрдой. Впервые за долгое время перед ним была цель, которая имела смысл, большая, чем его собственная ярость или выживание. Пусть невыполнимая. Пусть безумная. Но настоящая.

— Ладно, — сказал он просто. — Покажи, с чего начать.

Ледяная стена между ними не рухнула. Но в ней появилась первая, едва заметная трещина. Сквозь неё теперь виднелась не вражда, а общая, невообразимая бездна, в которую им предстояло прыгнуть вместе.

Их укрытием стал неглубокий грот в основании одного из костяных шпилей, напоминавший гигантскую, пустую глазницу. Ветер завывал снаружи, словно душа самого «Гримуара», разорванная и заточённая в эти каменные тиски, и этот звук был фоном для их общего безумия. Марк развёл небольшой, жалкий костёр из сухих обломков, найденных у входа. Пламя, чахлое и нервное, отбрасывало пляшущие тени на стены, будто пытаясь оживить мёртвый камень, но лишь подчёркивая его вечный, безразличный покой. Дым, едкий и жирный, стелился по полу, цепляясь за одежду, смешиваясь с запахом их немытых тел и старого страха.

Алиса сидела, прижавшись спиной к холодной, шершавой стене, отгородившись от него невидимым, но ощутимым барьером. Однако напряжение, исходившее от неё, было иного свойства — не прежняя стальная, отполированная стена, а тяжёлая, проржавевшая броня, под которой скрывалась невыносимая, копившаяся годами усталость. Знание, добытое в архивах, требовало её мозгового штурма, но её собственный процессор был перегружен личными бурями.

— Держи, — Марк протянул ей открытую банку консервов. Его движение было лишено прежней агрессии, лишь усталая, почти автоматическая практичность выживальщика, выполняющего необходимый ритуал.

Она молча взяла, их пальцы не соприкоснулись, но он почувствовал мимолётную волну тепла от её кожи — крошечный, невольный признак жизни.

— Спасибо.

Он лишь кивнул, отломил себе кусок безвкусного, похожего на картон концентрата и уставился на огонь, в котором горели не просто щепки, а призраки их прошлого, иллюзии и взаимные обиды. Тишина была густой, но не враждебной. Она была общей, выстраданной, как ночь перед приговором. И в этой общей тишине слова рождались сами, вызревая под чудовищным давлением недель молчания и лет душевного одиночества.

— Я не собирался извиняться... — его голос прозвучал хрипло, пробиваясь сквозь ком в горле. — Извинения — это для тех, кто верит, что можно что-то исправить, вернуть, как было. Мы с тобой прошли ту черту, где слова ничего не стоят. Они просто... звук. Шум на фоне того, что мы сделали друг с другом. Пустые символы.

Алиса не ответила, не пошевелилась, но он физически ощутил, как её внимание сфокусировалось на нём, тяжёлое и безразличное, как взгляд патологоанатома на вскрытии, фиксирующего повреждения.

— Но есть вещи, которые требуют констатации, — продолжил он, глядя, как языки пламени лижут сухую ветку, превращая её в пепел. — Факты. Первый факт: ты была права. На стриме. Я был примитивен. Моё сообщение было жестом животного, которое не умеет иначе показать интерес, кроме как укусить, пометить территорию. Я пытался произвести впечатление единственным способом, который знал — демонстрацией силы, которая была лишь компенсацией внутренней дыры. Грубо. Топорно. Получил адекватный ответ. И это было... справедливо.

Он бросил в огонь щепку, наблюдая, как вспыхивает смола, выпуская едкий, чёрный дым.

— Второй факт: здесь, в этом аду, я первое время цеплялся за ту ненависть, как за спасательный круг. Она была простой. Понятной. А потом я увидел, что твоя холодность — не поза. Это сталь, закалённая в таком же аду, что и моя ярость. Только ты свою боль превратила в щит, а я — в дубину. И это... разозлило меня. Не на тебя. На несправедливость. Потому что глядя на тебя, я видел всё, чем мог бы стать, если бы не выбрал самый лёгкий путь — путь разрушения. Ты была моим кривым зеркалом, в котором отражалось всё, что я в себе подавил и испоганил.