Грозовой перевал
Шрифт:
«Уже прошло полчаса, Эллен? – наконец шепнула она мне на ухо. – Не понимаю, зачем нам оставаться. Он спит, а нас папа ждет».
«Не оставлять же его спящим, – отвечала я. – Погодите, покуда он проснется; проявите выдержку. Вам так не терпелось сюда прийти, но желанье повидаться с бедным Линтоном что-то быстро испарилось!»
«А он-то почему желал повидаться со мною? – парировала Кэтрин. – Прежде в самом вздорном расположении духа он нравился мне больше, чем в этом странном настроении. Ему будто поручили работу – вот эту встречу, – и он выполняет, боясь, что иначе его станет ругать отец. Уж и не знаю, зачем господину Хитклиффу понадобилось обречь Линтона на подобную епитимью, но я едва ли доставлю ему такое удовольствие. Я рада, что Линтон окреп, но мне жаль, что он стал вовсе не такой приятный и не так со мною нежен».
«Вы, значит, полагаете, что он – окреп?» – переспросила я.
«Да, – сказала она. – Прежде он, знаешь, ужасно носился со своими страданиями. Сейчас он не в сносном здравии, как просил передать папе; но, пожалуй, ему лучше».
«Тут я с вами не соглашусь, госпожа Кэти, – заметила я. – Мне-то думается, ему гораздо хуже».
В эту минуту Линтон в смятенном ужасе пробудился ото сна и спросил, не окликал ли его кто.
«Нет, – ответила Кэтрин, – разве что в грезах. Не понимаю, как вы умудряетесь спать на воздухе, да еще поутру».
«Мне почудился голос отца, – прохрипел он, подняв глаза к взгорку, что насупился над нами. – Вы уверены, что никто меня не звал?»
«Совершенно уверена, – отвечала его кузина. – Только мы с Эллен спорили о вашем здоровье. Вы правда стали крепче, Линтон, чем при нашей разлуке зимой? Если так, я убеждена, что ослабело одно лишь – ваша привязанность ко мне; говорите же – вы окрепли?»
Залившись слезами, Линтон отвечал: «Да, да, я окреп!» Все еще во власти воображаемого голоса он, ища обладателя оного, бродил взглядом туда-сюда.
Кэти встала. «Нынче нам пора расстаться, – сказала она. – И не скрою, что нашею встречей весьма огорчена; впрочем, о том я не скажу никому, лишь вам; не то что бы я трепетала пред господином Хитклиффом».
«Тише, – прошептал Линтон, – ради Бога тише! Он идет». И вцепился в локоть Кэтрин, тщась ее задержать; но при таких его словах она поспешно вырвалась и свистнула Минни, коя слушалась ее, как собачка.
«Я приеду сюда в будущий четверг, – крикнула Кэтрин, вспрыгнув в седло. – До свидания. Поторопись, Эллен!»
И мы его оставили; он, правда, едва ли это заметил – так поглотило его предчувствие отцова появления.
Прежде чем мы добрались до дома, неудовольствие Кэтрин смягчилось, обернувшись недоуменным сочувствием и сожаленьем, а их щедро сдабривали смутные неуютные сомненья касательно подлинных обстоятельств Линтона – и здоровья его, и окруженья; эти чувства я разделяла, однако посоветовала Кэтрин не слишком о них распространяться – мол, вторая поездка поможет нам судить точнее. Хозяин испросил подробностей произошедшего. Благодарность племянника он принял, а все прочее госпожа Кэти затронула лишь мельком; да и я в ответ на его расспросы мало что прояснила, ибо и не разумела толком, что оставить во тьме, а на что пролить свет.
Глава XXVII
Пролетели семь дней, и каждый отмечен был разительными переменами здоровья Эдгара Линтона. Прежде вражеская пагуба чинила зло месяцами – ныне ей хватало считаных часов. Мы еще обманывали Кэтрин, но ее не обманывала собственная чуткая душа: втайне она всё прозревала и печалилась об ужасном вероятии, что постепенно затвердевало убежденностью. Когда настал четверг, Кэти духу не хватило помянуть о прогулке; я заговорила сама и испросила разрешенья выгнать юную госпожу на свежий воздух, ибо весь ее мир замкнулся в библиотеке, куда каждый день на краткий срок заглядывал отец – сидеть подолгу он теперь не мог, – и в его спальне. Кэти почитала потраченной зря всякую минуту, что не склонялась к подушке отца и не сидела подле него. Лицо ее побледнело от бдений и скорби, и хозяин мой с радостью нас отпустил, льстя себе надеждою, что для Кэти поездка станет приятной переменой окруженья и общества, и утешаясь тем, что после его смерти дочь не останется одна-одинешенька.
По некоторым его нечаянным словам я догадалась, что он упрямо держится за убежденье, будто племянник, похожий на дядю обликом, напоминает его и душою, ибо письма почти или же вовсе не выдавали неприглядности Линтонова нрава. Из простительной слабости я воздерживалась исправлять ошибку, спрашивая себя, что проку тревожить последние часы хозяина сведеньями, из коих он не имеет ни власти, ни случая извлечь пользу.
Выехали мы лишь пополудни; стоял золотой августовский денек, дыханье холмов так полнилось жизнью, что казалось, любой, кто вбирает его, к жизни же и возвратится – даже с порога смерти. Лицо Кэтрин отражало пейзаж – тени и солнце сменяли друг друга быстротечной чередою, – однако тени медлили дольше, а солнце вспыхивало мимолетней; бедное ее сердечко укоряло себя и за минутное забвенье тревог.
Мы разглядели, как Линтон наблюдает за нашим приближеньем с того же места, что избрал в прошлый раз. Юная моя хозяйка спрыгнула с пони и объявила, что, поскольку намерена задержаться совсем ненадолго, пускай я подержу Минни под уздцы, а сама не спешиваюсь; но я не послушалась – я не отваживалась ни на минуту отвести взгляд от своей подопечной; посему мы взобрались по вересковому склону вместе. На сей раз молодой господин Хитклифф встретил нас оживленнее; впрочем, живость его рождалась не из бодрости и не из радости; она больше походила на страх.
«Как поздно! – произнес он отрывисто и с трудом. – Ваш отец ведь очень болен? Я думал, вы не приедете».
«Отчего вы не желаете быть откровенным? – вскричала Кэтрин, проглотив свое приветствие. – Отчего не можете сказать попросту, что не хотите со мною видеться? Очень странно, Линтон, что второй раз вы меня сюда вызвали нарочно, дабы расстроить нас обоих, и более ни для чего!»
Линтон содрогнулся и поглядел на нее то ли с мольбою, то ли со стыдом; кузине его, однако, недоставало терпенья на эдакую загадочность.
«Да, мой отец очень болен, – сказала Кэти, – и зачем же меня отзывают от его постели? Отчего нельзя было написать и освободить меня от данного слова, если вы и сами не хотели, чтоб я его сдержала? Ну-ка говорите. Я желаю объяснений; мне нейдут на ум ни игрушки, ни пустяки, и я больше не могу плясать под неискреннюю вашу дудку!»
«Мою неискреннюю дудку! – прошептал он. – Какую дудку? Ради всего святого, Кэтрин, не смотрите так сердито! Презирайте меня сколь угодно; я никчемный трусливый негодяй; нет слов, дабы упрекнуть меня предостаточно; но для вашего гнева я слишком низок. Ненавидьте моего отца, а мне оставьте презренье».
«Что за чушь! – с жаром вскричала Кэтрин. – Глупый вы мальчишка! Ну вот – опять дрожит; можно подумать, я вас бить собралась! Вам нет нужды молить о презрении, Линтон; его и так по вашей милости испытает всякий. Уйдите! Я возвращаюсь домой; что за неразумие – отрывать вас от камина и изображать, будто… что-что мы тут изображаем? Отпустите мой подол! Даже пожалей я вас за слезы и ужас до чего испуганный вид, подобную жалость вам следовало бы отвергнуть. Стыдно так себя вести – Эллен, скажи ему. Встаньте, не опускайтесь до ничтожной рептилии… а ну хватит!»