Чтение онлайн

То ли Кэтрин все слезы уже выплакала, то ли горе слишком тяжким камнем запрудило их поток; с сухими глазами просидела она до восхода солнца, а затем и до полудня, и сидела бы дальше в раздумьях подле смертного одра, кабы я не увела ее прочь и не велела хоть немножко отдохнуть. И хорошо, что мне удалось ее увести, ибо к обеденному часу явился поверенный, прежде заглянувший в Громотевичную Гору, дабы испросить там инструкций. Поверенный-то наш продался господину Хитклиффу – вот почему он промедлил и не откликнулся на зов моего хозяина. По счастью, едва возвратилась Кэтрин, о делах земных ее отец уже не вспоминал, и его покоя они не нарушили.

Господин Грин взялся тут распоряжаться всем и всеми. Слуг из Скворечного Усада поголовно уволили, минуя одну меня. Порученной ему властью он чуть было не потребовал похоронить Эдгара Линтона не подле жены, но в церкви с прочей семьею. Тому, однако, воспрепятствовали завещанье и громогласные мои протестации против нарушения оного. С похоронами не тянули; Кэтрин – ныне госпоже Линтон Хитклифф – дозволили оставаться в Усаде, покуда из дома не вынесли тело ее отца.

Она поведала, что горе ее в конце концов побудило Линтона рискнуть и выпустить ее на волю. Она подслушала, как те, кого прислала на выручку я, спорят под дверью, и разобрала суть Хитклиффова ответа. Это привело ее в отчаяние. Линтона, коего вскоре после моего ухода перенесли наверх в салон, она напугала так, что он все-таки добыл ключ, прежде чем на второй этаж поднялся его отец. Линтону хватило хитрости отпереть дверь и закрыть не запирая; а когда настала пора ложиться в постель, он попросился спать с Хэртоном, и просьбу его в кои веки удовлетворили. Кэтрин выскользнула из дома по темноте. Выйти через дверь она не посмела, опасаясь, что собаки поднимут тревогу; обошла пустые комнаты и осмотрела окна; по счастью, наткнулась на комнату матери и с легкостью вылезла, а затем спустилась на землю по ели, что росла под окном. Трусливый сообщник ее, как ни отпирался, дорого поплатился за соучастие в ее побеге.

Глава XXIX

Ввечеру после похорон мы с моей юной госпожой сидели в библиотеке – то скорбно (а одна из нас безнадежно) размышляли о нашей утрате, то строили догадки о мрачном будущем.

Мы как раз уговорились, что наилучшая судьба, что могла бы ждать Кэтрин, – дозволенье остаться в Усаде, хотя бы покуда жив Линтон: его бы отпустили к Кэти сюда, а я бы служила им экономкою. Надеяться на столь благоприятные обстоятельства нам представлялось чрезмерным, и однако надежды я питала и уже взбодрилась, имея в виду сохранить и дом, и место, и превыше всего мою возлюбленную молодую хозяйку, но тут слуга – один из выброшенных, но еще не отбывших, – ворвался к нам и объявил, что по двору идет «этот дьявольский Хитклифф»; не надо ли у него перед носом запереть дверь?

Мы бы не успели о сем распорядиться, даже хвати нам безумия. Он обошелся без церемоний, не постучался и о себе не объявил: он был хозяином и воспользовался хозяйской привилегией входить в дом, ни слова не сказав. Голос нашего вестового привлек Хитклиффа в библиотеку; он вошел и, жестом отослав слугу, затворил дверь.

В эту самую комнату его заводили гостем восемнадцатью годами ранее; за окном светила та же луна и простирался тот же осенний пейзаж. Мы еще не зажгли свечу, однако весь интерьер был как на ладони, вплоть до портретов на стене – роскошной головы госпожи Линтон и изящной головы ее мужа. Хитклифф приблизился к камину. Время не слишком-то перелицевало и его особу. Тот же самый человек: смуглые черты сильней осунулись и закаменели, фигура, пожалуй, отяжелела на пару стоунов, но не случилось никаких иных перемен. При виде его Кэтрин вскочила, инстинктом побуждаемая к побегу.

«Стоять! – сказал он, схватив ее за локоть. – Хватит уже, набегалась! Да и куда ты собралась? Я пришел забрать тебя домой; надеюсь, ты будешь покорной дочерью и больше не станешь подбивать моего отпрыска на непослушания. Я терялся в догадках, как его наказать, когда узнал о его пособничестве; он же что паутинка – помрет от одного щипка; но ты увидишь его и поймешь, что свое он получил! Ввечеру позавчера я свел его вниз, попросту усадил в кресло, а затем и не трогал. Услал Хэртона из дома, и мы остались наедине. Через два часа я позвал Джозефа, чтоб отнес Линтона наверх; и с тех пор мое присутствие треплет ему нервы почище призрака; мне представляется, я часто являюсь ему, хотя меня поблизости нет. Хэртон говорит, он среди ночи просыпается и час кряду вопит, призывает тебя, дабы ты его от меня защитила; нравится тебе твой драгоценный друг или нет, прийти ты должна; отныне он твоя забота, и все хлопоты о нем я уступаю тебе».

«Отчего не оставить Кэтрин здесь, – взмолилась я, – и не прислать к ней господина Линтона? Вы ненавидите обоих и по ним не заскучаете; они лишь изо дня в день станут выматывать зверскую вашу душу».

«В Усад я ищу жильца, – отвечал он, – и непременно желаю, чтобы дети были подле меня. Кроме того, эта девица должна уплатить мне за стол. После смерти Линтона я не стану холить ее и лелеять в роскоши и праздности. Ну-ка быстро собирайся; и не заставляй тебя подгонять».

«Я пойду с вами, – отвечала Кэтрин. – Кроме Линтона, мне некого в этом мире любить, и, хотя вы уж постарались, чтобы он стал ненавистен мне, а я ему, вы не заставите нас ненавидеть друг друга. И я не дозволю вам мучить его при мне, и я не дозволю вам меня запугать!»

«Хвастливая же ты вояка, – отвечал Хитклифф. – Но ты мне маловато нравишься – его я мучить не буду, все радости мучений до последнего дня станут доставаться тебе. Это не я сделаю его тебе ненавистным, но его собственный приятный нрав. Он исходит желчью от твоего дезертирства и оного последствий; не жди признательности за свою благородную верность. Я подслушал, как он в красках живописал Цилле сладостную картину того, что бы свершил, будь он силен, как я; склонность у него имеется, а слабость заострит его ум в поисках замены силе».

«Я знаю, что характер у него дурной, – сказала Кэтрин. – Он же ваш сын. Но я рада, что я лучше его и умею прощать; и я знаю, что он любит меня, а посему люблю его. Вас же, господин Хитклифф, никто не любит; сколь жестоко вы нас ни терзайте, мы отмщены, ибо знаем, что бессердечие ваше проистекает из великого вашего несчастья. Вы ведь несчастны, не так ли? Одиноки, как дьявол, и равно завистливы? Вас не любит никто – никто не заплачет о вас, когда вы умрете! Я бы с вами судьбою не поменялась!»

Говорила Кэтрин с неким угрюмым ликованьем: похоже, она решила проникнуться духом будущей своей семьи и извлечь удовольствие из горестей своих недругов.

«Ты и о своей судьбе пожалеешь сию же секунду, – пообещал ей свекор, – если постоишь тут еще хоть минуту. Пошла вон, ведьма, собирай вещи!»

Она презрительно удалилась. В ее отсутствие я взмолилась о месте Циллы в Громотевичной Горе и предложила уступить свое место ей; но Хитклифф не соглашался ни за что на свете. Велел мне помолчать; а затем впервые дозволил себе глазами обвести библиотеку и посмотреть на портреты. Вглядевшись в лицо госпожи Линтон, он промолвил: «Это я заберу домой. Не потому, что мне нужно, но… – Он резко отвернулся к камину и продолжал, лицом изобразив то, что за неимением лучшего слова я вынуждена назвать улыбкой: – Я расскажу тебе, что сделал вчера! Велел ризничему, что копал яму Линтону, убрать землю с ее гроба и снял крышку. Думал было, что навеки там и останусь: когда вновь увидел ее лицо – это по-прежнему ее лицо! – ризничий едва привел меня в разум; да только он сказал, что лицо переменится, если его станет обдувать воздух, и посему я отломил одну стенку у гроба и поставил на место; и не со стороны Линтона, будь он проклят! Его лучше бы свинцом залили. И я уплатил ризничему, чтобы он убрал эту стенку, когда лягу в землю я, и мою тоже отломил; вот как я все устрою, и когда Линтон до нас доберется, он и не поймет, кто из нас кто!»

«Злой вы человек, господин Хитклифф! – возмутилась я. – И вы не постыдились тревожить мертвых?»

«Я никого не потревожил, Нелли, – отвечал он, – зато отчасти успокоился сам. Мне теперь сильно полегчает; а тебе проще будет удержать меня под землею, когда я туда доберусь. Потревожить ее? Нет! Это она тревожила меня восемнадцать лет ночью и днем… неустанно… беспощадно… до вчерашнего вечера; но вечор меня осенил покой. Мне грезилось, будто я сплю последним сном подле этой спящей, будто сердце мое замерло, а похолодевшая щека прижимается к ее щеке».

«А кабы она растворилась в земле, а то и чего похуже, что бы грезилось вам тогда?» – спросила я.

«Что я растворился с нею вместе и стал еще счастливее! – сказал он. – Полагаешь, я страшусь перемен такого сорта? Я ждал подобного преображенья, когда снял крышку, но мне отраднее, что оно не случится, пока я его с нею не разделю. И кроме того, не узри я воочию ее бесстрастных черт, едва ли меня оставило бы это странное чувство. Началось диковинно. Ты же помнишь, после ее смерти я обезумел; нескончаемо, с зари до заката я молился о том, чтоб дух ее вернулся ко мне! Я очень верю в призраков; я питаю убежденье, что они могут обитать средь нас – и обитают! В день, когда ее похоронили, начался снегопад. Ввечеру я отправился на церковный двор. Пурга поднялась, точно возвратилась зима, – все вокруг было пустынно. Я не страшился, что ее безмозглый муж в такой поздний час приковыляет в долину; а больше никому туда было не надо. Будучи один и сознавая, что нас разделяют лишь два ярда рыхлой земли, я сказал себе: “Я вновь заключу ее в объятья! Пусть она холодна – я скажу себе, что это северный ветер холодит меня; пусть она бездвижна – это она спит”. Я принес лопату из сарая и принялся трудиться изо всех своих сил… лопата оцарапала гроб; я рухнул на колени и взялся работать руками; затрещало дерево, уступая мне гвозди; я уже почти обрел желаемое, но тут сверху, у края могилы, кто-то будто вздохнул и склонился надо мною. “Только бы мне это снять, – пробормотал я. – Хорошо бы нас обоих забросали землею!” – И я еще отчаяннее рванул крышку. Вновь раздался вздох, у самого моего уха. Я почувствовал, как моросливый ветер обернулся теплым дыханьем. Я знал, что поблизости нет никого живого из плоти и крови; но с определенностью… так чуешь приближенье матерьяльного тела во тьме, хоть разглядеть и не можешь, – вот с такой же определенностью я почуял, что Кэти со мной – не подо мною, но на земле. Внезапное облегченье излилось из сердца моего во все члены. Я оставил мучительные свои труды и мигом утешился – не передать словами, какое это было утешенье. Призрак ее был подле меня; он пребывал рядом, пока я вновь закапывал могилу, а затем отвел меня домой. Смейся, если угодно, но я был уверен, что дома встречу ее. Я был уверен, что она со мною; я не мог удержаться и с нею говорил. Добравшись до Громотевичной Горы, я рьяно кинулся к двери. Дверь была заперта; помнится, этот проклятый Эрншо и моя супруга не пускали меня внутрь. Помню, как я задержался, дабы избить его до потери дыхания, а затем поспешил наверх, к себе в спальню и к Кэти. Я нетерпеливо озирался – я чуял, что она подле меня, – я почти видел ее, и однако не видел! Я чуть не изошел кровавым потом в тоскливых своих мученьях – в пылу моей мольбы хоть мельком, разок ее увидать! Она мне так и не явилась. Оказалась дьяволицей, коей нередко оборачивалась при жизни! И с той самой поры, то сильнее, то слабее терзаем я этой невыносимой пыткой! Инфернальной пыткой! и нервы мои так натянуты, что, не будь они подобны струнам, истрепались бы, как у Линтона. Я сидел дома с Хэртоном, и мне чудилось, будто стоит выйти – и я повстречаю ее; я бродил по пустошам и воображал, будто вернусь домой – и там будет она. Уходя из дома, я торопился назад; она должна быть где-то в Громотевичной Горе, в этом я был убежден! Я ночевал в ее спальне – и глаз не мог сомкнуть, ибо едва я их смыкал, она то была за окном, то отодвигала панели, то входила в комнату, то даже клала прелестную головку на свою детскую подушку, и я просто обязан был открыть глаза и посмотреть. И так я открывал их и закрывал сотню раз за ночь – и всякий раз бывал разочарован! Какая мука! Нередко я стонал вслух – этот старый негодяй Джозеф, несомненно, уверился, будто нутро мое грызет совесть. Теперь же, увидев ее, я успокоился… чуть-чуть. Странная манера убивать – не по кусочкам, но неизмеримо малыми долями, с волосок, восемнадцать лет напрасно дразнить меня фантомом надежды!»