Чтение онлайн

Господин Хитклифф умолк и отер лицо; волосы облепили его лоб, взмокнув от пота; глаза неподвижно вперились в красные угли в камине, брови не насупились, но изогнулись, отчего угрюмость рассеялась, сменившись странной гримасою тревоги и болезненной тяги к единственному предмету, что его занимал. Он лишь отчасти обращался ко мне, посему я хранила молчание. И мне его речи совсем не понравились! Спустя некоторое время он вновь задумчиво взглянул на портрет, снял его и прислонил к дивану, дабы лучше было видно; покуда он так себя развлекал, возвратилась Кэтрин и объявила, что будет готова, едва оседлают ее пони.

«Завтра пришли его в Громотевичную Гору, – велел Хитклифф мне, а затем, обернувшись к Кэтрин, прибавил: – Обойдешься без пони; вечер ясный, а в Громотевичной Горе никакие пони тебе не понадобятся; куда ни соберешься, дойдешь своими ногами. Шагай».

«До свиданья, Эллен!» – прошептала моя милая маленькая хозяйка.

Она поцеловала меня, и губы ее были холодны как лед.

«Приходи со мною повидаться, Эллен; не забудь».

«Будьте любезны ничего подобного не делать, госпожа Дин! – сказал ее новоиспеченный отец. – Если я пожелаю с вами побеседовать, приду сюда сам. Нечего шнырять у меня в доме!»

Он жестом велел Кэтрин идти первой, и она подчинилась, через плечо бросив взгляд, вонзившийся мне прямо в сердце. Я смотрела из окна, как они идут по саду. Хитклифф сунул ее руку себе под локоть, хотя Кэти, по видимости, против этого поначалу возражала; торопливыми шагами он увлек ее на аллею, и деревья оной скрыли от взгляда их обоих.

Глава XXX

Раз я навестила Громотевичную Гору, но Кэтрин не видала с самого ее ухода: когда пришла и справилась о ней, Джозеф придержал дверь и меня не впустил. Он сказал, что госпожа Линтон Хитклифф «недугует», а хозяина дома нет. Кое-что об их укладе мне рассказывала Цилла – иначе я и не знала бы толком, кто там мертв, а кто жив. По словам ее я догадалась, что Кэтрин она почитает зазнайкой и симпатии к ней не питает. Моя молодая хозяйка, едва поселившись в доме, просила у Циллы помощи; однако господин Хитклифф велел служанке заниматься своими делами, а его невестка пускай справляется как хочет, и Цилла с охотою подчинилась, ибо женщина она недалекая и себялюбивая. Кэтрин по-детски досадовала на эдакое пренебреженье, платила за него презрением и тем самым верно внесла мою соглядницу в число своих врагов – все одно что нанесла ей лично великую обиду. Я долго беседовала с Циллой месяца полтора назад, незадолго до вашего приезда – мы с нею повстречались на пустошах; и вот что она мне поведала.

«Поперву, – сказала она, – как пришла в Громотевичну Гору, оспожа Хитклифф кинулася наверх, аж доброго вечера не сказала ни мне, ни Джозефу, заперлася у Линтона в комнате и сидела там сиднем до утра. Опосля, как хозяйн с Эрншо фриштыкали, она спустилася в дом и говорит, вся трепыхаяся, нельзя ль, дескать, послать за доктором? кузен ее оченно болен.

“Сами знаем! – ответил Хитклифф, – но жизнь его не стоит ни фартинга, и я ни фартинга на него не потрачу”.

“Но я не знаю, что делать, – сказала она, – а если мне никто не поможет, он умрет!”

“Поди отсюда прочь, – закричал хозяйн, – и чтоб я о нем ни слова больше не слышал! Здесь никого не волнует, что с ним станется; тебя волнует – поиграй в сиделку, а не волнует – запри его и оставь”.

Тогда она взялася донимать меня, а я ей сказала, что возни с докучником мне уже предовольно; всякому своя канитель, и оспожа пущай ходит за Линтоном: осподин Хитклифф велел мне енти труды оставить ей.

Как уж они тама перемогались, я не ведаю. Верней всего, он оченно самодурничал да охал день и ночь, а она, почитай, и не отдыхала – лицо у ее было белое, и глаза припухли. Иной раз спускалася в кухню, вся помешанная; поди, помощи хотела просить, но я-то хозяйна не ослушаюсь – я его, оспожа Дин, ослушаться ни в жисть не смею; я, знатно, думала, что надобно за Кеннетом послать, а то нехорошо, да токмо до меня ихние дела не касались, я ее не надоумливала, сама не жаловалась и нос не совала. Раз-другой, как мы все ложилися, я опосля дверь свою опять отворяла и видела, как она на верху лестницы сидит и плачет; тогда я скоренько запиралася, не то, чего доброго, она б тронула мое сердце и я б впуталась. Я ее, знатно, тогда жалела, да только, понимаете, место-то терять неохота.

Наконец, как-то ночью она смело вошла ко мне в спальницу и напужала меня до полусмерти, сказав: “Передай господину Хитклиффу, что сын его умирает – на сей раз я уверена. Вставай сию секунду и иди передай”.

Вымолвив такие слова, она снова исчезла. Я четверть часа лежала, дрожала и слушала. Ни звука не доносилося – весь дом затих.

Обшиблася она, сказала я себе. Он оправился. Ни к чему людей тревожить; и я снова стала задремывать. Да токмо сон мой сызнова был попорчен истошным звонком – енто наш один-единственный звонок, его Линтону повесили; и меня призвал хозяйн – желал спросить, что стряслося, и велеть им, чтоб едакого шуму больше не было.

Я ему передала слова Кэтрин. Он себе под нос выругался, скоро явился из спальни с зажженной свечкой и пошел к ним в комнату. Ну, я за ним. Оспожа Хитклифф сидела у постели, руки на коленки сложила. Свекор ее подошел, поднес свечку к лицу Линтона, поглядел, пощупал; и обернулся к ей.

“Ну-с… Кэтрин, – сказал он. – Как ты себя чувствуешь?”

А она сидит себе, ни словечка не промолвит.

“Как ты себя чувствуешь, Кэтрин?” – повторил он.

“Он спасен, а я свободна, – отвечала она. – Мне должно бы полегчать, но… – продолжала она, и горько так, не скрываясь, – вы меня так надолго оставили в одиночку сражаться со смертью, что теперь я чувствую и вижу только смерть! Будто я и сама – смерть; вот как я себя чувствую!”

Да она и смотрелася под стать! Я ей принесла глотнуть вина. Звонок и топот разбудили Хэртона с Джозефом, они снаружи услыхали наши тары-бары и вошли. Джозеф, сдается мне, рад был, что парнишка помер; Хэртон расстроился чутку, да токмо он больше на Кэтрин пялился, чем думал про Линтона. Хозяйн, однако, услал его назад в постелю – нам, дескать, его помощи не надобно. Потом он велел Джозефу унести тело к ему в спальницу, мне сказал, чтоб возвращалася к себе, а оспожа Хитклифф осталася одна.

Вутрях он послал меня ей сказать, чтоб спускалася к фриштыку; она уж разделася и навроде спать сбиралася, сказала, что ей неможется; чему уж тут дивиться-то. Я так осподину Хитклиффу и передала, а он ответил: “Ну, оставь ее пока до похорон; заходи к ней изредка, приноси, что нужно, а как ей полегчает, скажи мне”».

Кэтрин провела наверху две недели – так мне сказала Цилла; госпожу она навещала дважды в день и была бы шибко приветливей, кабы ее старанья получше выказать доброту не отвергались надменно и немедленно.

Хитклифф тоже поднялся к ней разок, показал завещанье Линтона. Все движимое имущество, что было у нее и у Линтона, тот завещал отцу; бедное созданье принудили к сему угрозами или уговорами после дядиной смерти, в ту неделю, что отсутствовала Кэтрин. До совершеннолетья Линтон не дожил, а посему землями распорядиться не мог. Господин Хитклифф, однако, присвоил их, потому как это наследство его жены – тут, думается мне, вышло все по праву; как бы то ни было, Кэтрин, лишившись и средств, и друзей, покуситься на его собственность не могла.

«Никто, – сказала Цилла, – не приближался к ее двери, окромя меня да вот хозяйна в тот один случай; и никто о ей не справлялся. Заперво она сошла воскресным днем. Я ей обед принесла, а она как закричит – мол, ей уже невмочь сидеть в холоде; я ей сказала, что хозяйн сбирается в Скворечный Усад, а мы с Эрншо ей не помешаем, и она, как услыхала, что Хитклифф на лошади ускакал, сошла к нам, вся в черном, а кудряшки свои желтые зачесала за уши – неказисто, прямо квакерша: не сумела, понимаете, кудри хорошенько вычесать.