Грозовой перевал
Шрифт:
«Изабелла, впусти меня или пожалеешь!» – рыкнул он, как выразился бы Джозеф».
«Не могу я допустить убийства, – отвечала я. – Мистер Хиндли поджидает тут с ножом и заряженным пистолетом».
«Открой мне кухню!»
«Хиндли успеет раньше меня, – возразила я, – и что это за любовь у тебя такая, если испугалась снега? Пока светила летняя луна, мы спокойно спали в своих постелях, но стоило подуть зимним ветрам, как ты бросился в укрытие! Хитклиф, будь я на твоем месте, растянулась бы во весь рост на могиле и подохла, как верный пес! Стоит ли тебе вообще жить? Сам внушил мне мысль о том, что Кэтрин – единственная радость в твоей жизни, так что довольно сложно представить, как ты переживешь ее потерю».
«Где он? – вскричал Хиндли, бросаясь к проему. – Если рука пролезет, я в него пальну!»
Боюсь, Эллен, ты сочтешь меня злодейкой, но тебе многое не известно, так что не надо судить. Я ни за что не стала бы помогать убийце или покушаться на его жизнь сама. Конечно, я мечтаю, чтобы мерзавца не стало, поэтому испытала страшное разочарование и ужас, когда распаленный моей колкой речью Хитклиф схватился за пистолет Эрншо и вырвал у него из рук.
Грянул выстрел, и во время отдачи нож впился в запястье своего владельца. Хитклиф с силой его дернул, рассекая плоть, и сунул оружие в карман, даже не вытерев кровь. Затем взял камень, сломал перемычку между створками и запрыгнул в дом. От сильной боли его противник повалился без чувств, заливаясь кровью, которая хлынула из артерии или крупной вены. Негодяй принялся его пинать и топтать, бить головой об пол, удерживая меня другой рукой, чтобы я не побежала за Джозефом. Он явил поистине чудеса выдержки, не прикончив беднягу на месте, потом наконец выдохся и поволок безжизненное тело к скамье. Там он оторвал рукав от одежды Хиндли и грубо перевязал рану, причем во время этой операции плевался и сквернословил не менее энергично, чем когда его пинал. Оказавшись на свободе, я тут же разыскала старого слугу, тот кое-как уловил суть моего сбивчивого рассказа и с сопением ринулся вниз, перепрыгивая сразу через две ступеньки.
«Что же делать? – запричитал он. – Что делать-то?»
«А вот что, – пророкотал Хитклиф, – твой хозяин совсем сбрендил, и если протянет еще хоть месяц, сдам его в сумасшедший дом! Какого черта тебе вздумалось от меня запираться, беззубый пес? Чего ты стоишь и мямлишь? Слушай, я не собираюсь с ним возиться! Вымой тут все и поосторожнее со свечой – проспиртовался он насквозь!»
«Вы что же, его убили? – воскликнул Джозеф, в ужасе всплескивая руками и тараща глаза. – Где это видано?! Да пребудет душа…»
Хитклиф толкнул его к луже, заставив пасть на колени, и швырнул ему полотенце, но старик и не подумал вытирать кровь – сложил руки и принялся молиться, рассмешив меня своими выспренными фразочками. Я была в том состоянии, когда тебя не шокирует ничего: в самом деле, я вела себя столь же безрассудно, как преступник, разгуливающий у подножья виселицы.
«Про тебя-то я и забыл, – спохватился тиран. – Занятие это как раз для женщины, а не для старика. Ну-ка, иди сюда! Сговорилась с Хиндли против меня, гадюка? Вот и убирай за ним!»
Он встряхнул меня так, что зубы лязгнули, и швырнул на пол к Джозефу, который монотонно дочитал молитву и встал, пообещав немедленно отправиться в усадьбу: мистер Линтон – мировой судья, мол, и помри у него хоть пятьдесят жен, должен разобраться в этом деле. Старик упорно стоял на своем, и Хитклиф счел целесообразным выслушать мой отчет о случившемся; пока я неохотно рассказывала, он нависал надо мной, клокоча от злобы. Понадобилось немало усилий, чтобы разубедить Джозефа в виновности Хитклифа, особенно учитывая мои сбивчивые ответы. Мистер Эрншо вскоре подал признаки жизни, Джозеф поспешно поднес ему стаканчик, и хозяин очнулся. Хитклиф воспользовался моментом и обвинил беднягу, что тот допился до беспамятства, заявил, что больше подобного не потерпит, и велел ему отправляться в постель. К моей радости, тут он нас и покинул, Хиндли же растянулся на полу возле очага. Я ушла к себе, поражаясь, как легко мне удалось отделаться.
Сегодня утром я спустилась за полчаса до полудня, и мистер Эрншо сидел возле огня совершенно больной, а его злой гений, почти такой же исхудавший и похожий на привидение, стоял, облокотившись на камин. Судя по всему, садиться за стол они не собирались, я прождала до тех пор, пока все не остыло, и приступила к трапезе одна. Ничто не мешало мне поесть с аппетитом, и я испытывала чувство глубокого удовлетворения и даже превосходства, бросая мимолетные взгляды на моих молчаливых компаньонов и радуясь тому, что совесть у меня чиста. Покончив с едой, я позволила себе необычайную вольность: приблизилась к огню, обошла вокруг кресла Эрншо и опустилась на колени в уголке рядом.
Хитклиф в мою сторону даже не глянул, и я принялась рассматривать его почти столь же смело, словно он высечен из камня. Чело, прежде казавшееся мне очень мужественным, а теперь дьявольским, заволокло тучами, убийственные глаза василиска погасли от бессонницы, хотя, может, и от слез, поскольку ресницы были мокрыми, губы распрощались с жестокой усмешкой и застыли в беспредельной печали. Будь на месте Хитклифа кто-нибудь другой, я непременно склонила бы голову перед лицом такого горя. Хотя оскорблять поверженного врага подло, в данном же случае я ликовала и не упустила шанса метнуть дротик: лишь при виде его слабости я смогла ощутить, как приятно отплатить злом за зло.
– Фи, мисс! – перебила я. – Можно подумать, вы даже не открывали Библию! Если Господь покарал ваших врагов, этого вполне достаточно. Добавлять им страданий – подло и самонадеянно!
– В целом я с тобой согласна, Эллен, – продолжила Изабелла, – но разве я смогу порадоваться несчастью Хитклифа, если не приложу к нему руку? Лучше бы он страдал меньше и знал, что причина тому – я! Ах, я стольким ему обязана! Я могла бы простить его при одном условии: если бы он отдал око за око, зуб за зуб, страдание за страдание – пусть бы оказался в моей шкуре! Поскольку он первым меня обидел, пусть просит пощады, и тогда – вот тогда бы, Эллен, я могла бы проявить капельку великодушия. Впрочем, в моем случае сатисфакция совершенно немыслима, поэтому и простить я не могу. Хиндли захотел воды, я подала ему стакан и спросила, как он.
«Не настолько плохо, как хотелось бы, – признался он, – кроме руки каждый дюйм тела болит так, словно я дрался с легионом бесов!»
«Оно и неудивительно, – откликнулась я. – Кэтрин хвастала, что лишь она хранит вас от физической расправы: то есть кое-кто не может причинить вам вреда, поскольку боится ее обидеть. Хорошо хоть, что людям не свойственно вставать из могилы, иначе прошлой ночью мы стали бы свидетелями отвратительного зрелища! У вас небось вся грудь и плечи в синяках и порезах?»
«Не знаю, не видел, – ответил Эрншо. – Неужели он посмел меня ударить, когда я лежал бездыханный?»
«Он вас топтал и пинал, бил об землю, – прошептала я. – Да у него буквально слюна с клыков капала – того и гляди вцепится в горло, он ведь человек лишь наполовину. И даже меньше, а в остальном – чистый дьявол!»
Эрншо поднял взгляд на лицо нашего общего врага, который не замечал ничего вокруг, поглощенный своими страданиями: чем дольше Хитклиф стоял, тем яснее в чертах его проступала чернота замыслов.
«О, если бы напоследок Бог дал мне сил, чтобы его придушить, я отправился бы в ад с радостью!» – лихорадочно простонал Эрншо, тщетно пытаясь подняться и плюхаясь обратно в кресло.
«Хватит, что он убил одного из вас, – заметила я. – В усадьбе всем известно, что ваша сестра была бы сейчас жива, если бы не мистер Хитклиф. Раз уж на то пошло, любовь его хуже ненависти. Когда я вспоминаю, как счастливо мы жили – как счастливо жилось Кэтрин, пока он не вернулся – я готова проклясть тот день!»