Чтение онлайн

– Мальчик должен отправиться со мной в «Долину дроздов», сэр! Там его родня, вы ему вообще никто!

– Так сказал Линтон? – поинтересовался он.

– Конечно, и велел мне его забрать, – ответила я.

– Не будем спорить об этом сейчас. У меня возникло желание попробовать себя в роли воспитателя, так что передай хозяину: если заберет у меня одного ребенка, я раздобуду себе другого. Отдавать Гэртона без боя я не собираюсь, а того уж заполучу непременно!

Намека хватило, чтобы связать нам руки. Я передала хозяину самую суть, и Эдгар Линтон, не питавший к племяннику особого интереса изначально, больше к этой теме не возвращался. Даже не знаю, вышло бы хоть что-нибудь, вздумай он вмешаться.

Так гость стал хозяином «Грозового перевала»: он твердо вступил в свои права и доказал поверенному (и тот, в свою очередь, мистеру Линтону), что Эрншо заложил и спустил в карты каждый ярд своей земли, и он, Хитклиф, – кредитор по залогу. Таким образом Гэртон, который должен был сделаться первым джентльменом в округе, оказался в полной зависимости от заклятого врага своего отца и живет в собственном доме в качестве слуги, вдобавок не получая жалованья и не в силах себя защитить, потому что у него нет ни друзей, готовых за него вступиться, ни понимания того, как несправедливо с ним обошлись.

Глава XVIII

– Тяжелая пора миновала, и следующие двенадцать лет, – продолжала свой рассказ миссис Дин, – были самыми счастливыми в моей жизни: их слегка омрачали лишь хлопоты, связанные с пустяковыми болезнями нашей крошки-леди, которые ей пришлось пережить, как и всем детям, и богатым, и бедным. В остальном же через полгода она пошла в рост как молодое деревце, ходить и лепетать научилась прежде, чем вереск над прахом миссис Линтон расцвел во второй раз. Прелестное дитя озарило опустевший дом, словно солнышко: она уродилась настоящей красавицей, унаследовав от Эрншо дивные глазки, от – Линтонов светлую кожу, тонкие черты лица и золотистые кудри. Нравом она отличалась веселым, без грубости, сердце имела чувствительное и глубоко привязчивое. И эта особенность девочки напоминала мне о ее матери, хотя характером она обладала совсем иным: кроткая как голубка, голос нежный, лицо задумчивое. Она не доходила до неистовства ни в любви, ни в гневе, чувства ее отличались глубиной и мягкостью. Впрочем, имелись и недостатки, которые уравновешивали достоинства. Один из них – склонность к нахальству и дух противоречия, неизбежно возникающий у балованных детей вне зависимости от того, доброго они нрава или дурного. Если служанке случалось ей досадить, она тут же заявляла: «Все папе расскажу!» А если тот упрекал ее хотя бы взглядом, то у нее буквально сердце разрывалось! Полагаю, он в жизни не сказал ей грубого слова. Отец взял воспитание полностью на себя и превратил его в развлечение для обоих. К счастью, любознательность и живой ум делали ее способной ученицей: девочка училась быстро и с удовольствием, к чести для учителя.

До тринадцати лет Кэтрин ни разу не выходила одна за пределы парка. Мистер Линтон изредка брал ее по случаю на прогулки длиной в милю или около того, но больше никому не доверял ее сопровождать. Название Гиммертон ничего для нее не значило, кроме своего дома она бывала лишь в церкви. «Грозовой перевал» и мистер Хитклиф для нее вообще не существовали: она жила затворницей и вполне этим довольствовалась. Впрочем, обозревая окрестности из окна детской, Кэйти порой замечала:

– Эллен, когда же я смогу взобраться на вершину вон тех гор? Мне интересно, что лежит за ними – море?

– Нет, мисс Кэйти, – отвечала я, – там снова горы, такие же, как эти.

– А каково стоять у подножья вон тех золотистых скал? – спросила она однажды.

Ее весьма привлекали крутые склоны Пеннистон-Крэг, особенно когда заходящее солнце освещало их и вершины гор, а остальной пейзаж лежал в тени. Я объяснила, что это огромные глыбы голого камня, в трещинах которого едва хватает земли для чахлых деревьев.

– Почему они такие яркие еще долго после того, как здесь наступит вечер? – не отставала она.

– Там гораздо выше, чем здесь, – отвечала я, – взобраться туда нельзя, скалы слишком высокие и крутые. Зимой мороз приходит туда прежде, чем к нам, а в середине лета я видела снег под вон той черной пещерой на северо-восточном склоне.

– Ах, ты там бывала! – вскричала она радостно. – Значит, и я тоже смогу, когда подрасту! Эллен, а папа туда ходил?

– Папа вам скажет, мисс, – поспешно ответила я, – что не стоит тратить на них время. Пустоши, где вы с ним бродите, гораздо приятнее, а «Долина дроздов» – самое красивое место на свете!

– Парк я знаю вдоль и поперек, там же все новое, – пробормотала она себе под нос. – Как бы мне хотелось поглядеть кругом с самой высокой точки – когда-нибудь я съезжу туда на Минни, моей лошадке.

Упомянутая одной из горничных Пещера фей совсем вскружила ей голову, и она так пристала к мистеру Линтону с просьбой туда отправиться, что он пообещал, когда она подрастет. Но мисс Кэтрин мерила свой возраст месяцами и постоянно спрашивала: «Теперь я достаточно подросла, чтобы отправиться в Пеннистон-Крэг?» Дорога туда проходила поблизости от «Грозового перевала» – у Эдгара душа не лежала его видеть, поэтому девочка неизменно получала ответ: «Нет, милая, еще нет».

Я упоминала, что после ухода от мужа миссис Хитклиф прожила двенадцать лет. В их семье все были хрупкими: ни ей, ни Эдгару не досталось цветущего здоровья, которым обладают жители наших мест. Точно не знаю, чем она болела: полагаю, оба умерли от одного и того же недуга вроде лихорадки, медленной в начале, но неизлечимой и стремительно обрывающей жизнь больного в конце. Изабелла написала брату о вероятном исходе своего четырехмесячного недомогания и умоляла приехать, ведь ей нужно было многое уладить – попрощаться с ним и благополучно передать Линтона с рук на руки. Она надеялась, что ребенка удастся оставить с братом, как до этого он жил с ней, поскольку отец не желает утруждаться ни его содержанием, ни образованием. Мой хозяин сразу решил исполнить ее просьбу: хотя он не любил уезжать из дома по делам, на зов сестры откликнулся мигом, поручив Кэтрин моей бдительной заботе и строго-настрого запретив ей выходить за пределы парка даже в моем сопровождении – ему и в голову не могло прийти, что она отправится в одиночку!

Отсутствовал он три недели. Первые пару дней моя подопечная сидела в углу библиотеки и так грустила, что не могла ни читать, ни играть: в таком настроении забот она не доставляла, но вскоре покой сменился нетерпеливым и капризным ожиданием. Я же была слишком загружена работой и стара, чтобы бегать взад-вперед и развлекать нашу озорницу, поэтому придумала способ, как ее занять. Я стала посылать ее в путешествия по окрестностям – то пешком, то верхом, а по возвращении внимательно выслушивала обо всех ее настоящих и воображаемых приключениях.

Лето было в самом разгаре, и ей так нравились эти прогулки в одиночку, что она часто оставалась там с завтрака до обеда и вечерами рассказывала мне свои причудливые истории. Я не боялась, что девочка зайдет туда, куда не надо, ведь обычно ворота стояли запертыми, и я наивно полагала, что она вряд ли решится выйти одна, даже если они будут открыты. К сожалению, я ошибалась. Однажды утром Кэтрин пришла ко мне в восемь и сказала, что она – арабский купец, который собирается пересечь пустыню со своим караваном, и ей нужно взять вдоволь провизии для себя и для животных: лошади, трех верблюдов и охраны из большой гончей и пары пойнтеров. Я положила солидный запас лакомств в корзинку и закрепила ее сбоку седла. Укрывшись от июльского солнца за широкополой шляпой с вуалью, девочка вскочила на лошадку, веселая, словно фея, и с радостным смехом понеслась прочь, передразнивая мои благоразумные советы не скакать галопом и возвращаться пораньше. К чаю наша шалунья так и не появилась. Домой пришел лишь один из путешественников – старая гончая, любившая покой, но ни Кэйти, ни пойнтеров нигде было не видать; я разослала ходоков и по той дороге, и по этой и наконец отправилась на поиски сама. На границе угодий я встретила нашего работника, чинившего ограду, и спросила, не попадалась ли ему наша юная леди.

– Еще утром, – кивнул он, – барышня попросила срезать ей ореховый прут, потом хлестнула свою галловейскую лошадку, перепрыгнула через изгородь вон там, где пониже, и унеслась галопом.

Можете себе представить, что я почувствовала, услышав новости! Мне сразу стало ясно, что она отправилась к Пеннистон-Крэг. «Что же с ней будет?» – воскликнула я, протискиваясь сквозь прогал, который чинил работник, и устремилась прямиком к большой дороге. Я спешила, как угорелая, проходя милю за милей, и вот за поворотом показался «Грозовой перевал», но Кэтрин было не видать ни вблизи, ни вдали. До скал от дома мистера Хитклифа мили полторы, от усадьбы – четыре, и я уже начала опасаться, что стемнеет прежде, чем я до них доберусь. «Вдруг она поскользнулась по пути наверх, – подумала я, – и убилась или переломала кости?» Я прямо-таки извелась в тревожном ожидании и поэтому испытала огромное облегчение, когда увидела возле фермерского дома Чарли, нашего самого свирепого пойнтера – он лежал под окном с опухшей головой и порванным ухом. Я распахнула калитку, бросилась к двери и громко застучала, чтобы меня поскорее впустили. Открыла мне знакомая служанка, которая прежде жила в Гиммертоне: ее наняли после смерти мистера Эрншо.