Чтение онлайн

– За что это?
– шаркнул ножкой Проценко.

– Как же? Тянула, тянула в сад с собой, а она ни за что не пошла! стрельнув глазками, проворковала та и исчезла.

– Так вы уже женаты?
– удивился Рубец.

– С полгода как женился.

– Я и не знал. Поздравляю! Что же вы одни?.. Разве жена больна?

– Да нет... Она у меня домоседка.

Рубец хотел что-то сказать, но тут как раз прибежал официант.

– Готово-с!
– произнес он, останавливаясь перед Проценко и бойко перекидывая салфетку через плечо.

– Где?
– спросил Проценко.

– Пожалуйте-с!
– расталкивая народ, он побежал в сторону от вокзала.

– Ты куда это?
– крикнул вслед ему Проценко.

– Там-с!
– ответил официант, показывая рукой на стену акаций, темневшую вдали.

– На кой черт такую глушь выбрал?
– строго спросил Проценко.

– Здесь все заняты-с!

Проценко остановился.

– Да ничего, пойдемте. Там меньше любопытных глаз, не будут подсматривать,- сказал Кныш, и все двинулись за официантом.

В конце широкой аллеи, в укромном уголке в чаще акаций темнела маленькая беседка; дойдя до нее, официант сказал: "Здесь-с".

Посреди беседки стоял стол, накрытый белоснежной скатертью, на столе горели две свечи под стеклянными колпачками, вокруг стола стояли зеленые скамеечки.

– Как тут уютно,- сказал Рубец, усаживаясь и осматривая беседку.

– Так ты еще ничего не приготовил?
– спросил Проценко поморщившись.

– Что прикажете-с?

– Черт бы тебя побрал! Хоть бы чаю дал!
– выругался он с досады.

– Сколько прикажете-с?
– твердит официант.

– Старый обычай такой...- начал Рубец.

– Хватть сперва по одной,- улыбаясь, закончил Кныш.- Я сам то же думаю.

– Как хотите. Что же мы закажем?
– спрашивает Проценко.

Стали совещаться. Кныш пожелал битков в сметане, Проценко - перепелку, а Рубец положился на них: пусть что хотят, то и берут, лишь бы поскорее.

– Графин водки! бутылку красного! битки, перепелку, а третье, что у вас есть самое лучшее?

Официант стал скороговоркой перечислять все блюда.

– Дай мне котлет, это мне как раз по зубам,- решил Рубец.

– Отбивных, пожарских, рубленых?
– снова так и сыплет официант.

Рубец воззрился на него, решительно не зная, что выбрать.

– Пожарских!
– крикнул Проценко.

– Хорошо-с!
– И официант собрался бежать.

– Постой! Принеси пока графин водки, селедку, может, у вас есть там хороший балык, икра, тогда тоже подай.

Пока официант бегал, стараясь поскорее и подать и заказать все, что потребовали, начался обычный разговор. Проценко расспрашивал Рубца про город, про Пистину Ивановну, про детей. Рубец рассказывал не спеша, уснащая свою речь присловьями и прибаутками, как это любят делать мелкие чиновники в глухой провинции, и вызывая невольную улыбку то у Проценко, то у Кныша. Рассказ его затянулся бы надолго, если бы официант не принес водку и закуску. Когда графин из чистого, как слеза, стекла засверкал на свету сизым огоньком и приятно зазвенели рюмки, покачиваясь на высоких ножках, все сразу забыли, о чем шла речь; глаза невольно устремились на графин с белой водкой и залюбовались игрой в вине едва заметных искр, рука потянулась к рюмке, и у всех слюнки потекли при виде оранжевого балыка, черной икры, отливавшей серебром селедки.

– Будем здоровы!
– сказал первый Проценко, поднимая большую рюмку водки. За ним выпил Кныш, затем Рубец.

Закусив, опрокинули еще по одной.

– Вы, кажется, этого зелья не потребляли?
– спросил Рубец, глядя, как Проценко чисто ходит около стекла.

– Не потреблял, не потреблял. Молод был.

– Вы тогда больше по дамской части,- засмеялся Кныш.

– Случалось, да и то робел. Глуп был! Теперь бы и понаторел, так жена не дает,- признался Проценко.

– Барышни да молодые дамы и сейчас еще вас вспоминают,- прибавил Рубец.

– Вспоминают?
– переспросил Проценко.- Счастливая пора! Эх, давайте хоть выпьем за них!

Не успел он налить рюмку, как официант принес жаркое. Прямо с плиты, оно так приятно пахло, щекотало во рту, возбуждало еще больший аппетит.

– А вино?
– спросил Проценко.

– Сейчас,- засуетился официант.

– А после вина чай. Слышишь? И бутылку рома хорошего.

– Слушаюсь,- и побежал.

– Так выпьем за здоровье тех, кого мы когда-то любили и кто нас любил!
– поднимая рюмку, со вздохом сказал Проценко.

Кныш чокнулся с ним. Чокнулся и Рубец. Выпили. После четвертой даже у Рубца загорелись глаза и покраснело бледное лицо.

– Чего в молодости не бывает?
– опустив голову, сказал он.- Я, помню, так влюбился в свою крепостную девушку, что подумывал даже жениться, хорошо, что покойный отец такую мне задал трепку, что сразу вся любовь прошла.

– А я? я?
– воскликнул Проценко.- Это ведь было у вас на глазах. Помните Христю? Я ведь хотел жить с нею гражданским браком. Если бы стал жить, может, потом и женился бы. А теперь... где она? Что с нею?

– Так и пропала. После того как я рассчитал ее, еще был слух, что она живет в городе у Довбни. Жена Довбни шлюха почище ее. На первых порах она ее и приютила. Довбня увидел, что Христя красивей жены, да и стал за нею прихлестывать. Довбниха заметила и прогнала ее со двора. Потом она, говорят, у покойного капитана с недельку пожила: тот, как человек военный, любил их менять. А уж капитан как будто бы сплавил ее евреям, ну а после этого и слух о ней пропал. Так и неизвестно, куда она делась. А жаль, хорошая была работница, хорошая, ничего не скажешь!
– пожалел Рубец.

– Да, она была даровитая. Очень даровитая,- подумав, сказал Проценко.Куда даровитее этой попадейки. Как ее? Наталья... Наталья... взбалмошное существо!

– Царство ей небесное!
– сказал Рубец.- Отравилась. И поп в монахи постригся. Оба они были с придурью.

– Взбалмошное существо!
– твердил Проценко.

– В городе тогда поговаривали, что из-за вас,- прибавил Кныш.

– Может быть. Может быть. Чем же я виноват? Вольно человеку забрать себе дурь в голову. Вечной любви желала... Глупая! Как будто может быть вечная любовь!

Кныш и Рубец расхохотались, а Проценко заерзал и, почесав затылок, сказал:

– Уж эти мне бабы! Ну и бабы...

Официант принес чай, вино и ром.

– Ах, вот это хорошо!
– произнес Проценко и придвинул себе стакан.

Стали пить чай. Чтобы остудить его, Кныш и Рубец подлили рому, а Проценко стал ждать, пока чай остынет. Он часто вскакивал, прохаживался по беседке, выходил в сад, снова возвращался. Притронется к стакану - горячий, снова выйдет, а через минуту возвращается назад. Видно, ему было не по себе: то ли его от выпитой водки мутило, то ли разговор о прошлом не давал покоя. Его молодое лицо покраснело, глаза потускнели, он часто снимал пенсне, протирал и снова надевал на нос.