Чтение онлайн

– Кто это?

– Я,- послышался грубый голос.- Григорий Петрович дома?

Она узнала Довбню.

– Дома... нет!
– переведя дух, крикнула она.

– Как нет? А это кто сидит?
– спрашивает Довбня, показывая на Проценко, который сидел спиной к кухонной двери.

– Они чай пьют.

– Ну так что же? И я чаю не пил; вместе попьем.

– Лука Федорович?
– оглянувшись, спросил Проценко.- Сколько лет, сколько зим! Что это вас так давно нигде не видно? Пожалуйте сюда...

– Разве вы перебрались в другую комнату?

– Нет. Тут всегда хозяева чай пьют. Сегодня они все ушли в гости, а я остался дома; вот, чтобы не нарушать порядка, я и пришел сюда чаю попить... Пожалуйте, пожалуйте,- приглашал он Довбню, который все чего-то мялся на кухне.

– Пусть пальто тут полежит. Никто его не украдет?- обратился он к Христе, положив пальто на постель.

– Кто ж его тут возьмет? Слава богу, воров еще не бывало,- обиженно сказала Христя.

– А кто его знает? Может, какой-нибудь солдат зайдет. Теперь их в городе до черта.

– Чего же им сюда заходить?
– удивилась Христя.

– А может, к тебе?

Христя так и вскипела!

– Я не такая, как Марина, ко мне солдаты не ходят!
– гневно ответила она; но Довбня уже ушел в столовую и не слышал ее.

Грустная, невеселая села она на лавку у стола и подперла рукой щеку. В неплотно притворенную дверь пробивался из столовой свет и длинной узкой полоской тянулся по темному полу. Христя смотрела на эту полоску, а тоска и досада давили ей душу... Там, за дверью, на столе остался ее недопитый чай, а ей так хотелось в первый раз в жизни попить с милым другом чайку, словом с ним перемолвиться. "Вот и попила! вот и поговорила! И принесла же его нелегкая! И чего? Пьяница проклятый! Надоело по шинкам таскаться, так давай еще по гостям ходить!" - бранится про себя Христя, а слезы у нее так и кипят, так и застилают глаза... вот-вот брызнут!.. И вдруг...

– Христя!
– донесся до нее голос Проценко.

Две слезы, будто две горошины, показались у нее на глазах, щекоча, покатились по личику и тяжело упали на землю.

– Христя!
– еще раз крикнул Проценко.

– Чего?
– Христя поскорей утерлась.

– Чего ты там сидишь? Иди хоть чаю нам налей.

Христя, потупившись, вошла в столовую, молча подошла к столу, налила чаю и пошла было в кухню.

– Куда же ты? Разве не хочешь чаю?
– спросил Проценко.

– Да она плачет,- взглянув на нее, сказал Довбня.

– Плачет? Чего?

Тревожный взгляд Проценко встретился с ее заплаканными глазами... Христя убежала в кухню.

– И чего это она?
– удивлялся Проценко.- Была так мила, весела... Чай наливала, смеялась; а тут сразу - на тебе!
– говорил он Довбне.

– Погодите, уж не я ли ее обидел?
– догадался Довбня.

– Как? Чем?

– Да... кладу пальто и говорю ей: "Смотри, чтоб солдаты не украли". А она мне: "Какие?" - "Может, говорю, к тебе ходят".

– Так вот чего она!..- бросился Проценко в кухню.

– Да-а-а,- всхлипывая, ответила Христя.- Разве я с солдатами знаюсь? Разве я путаюсь с ними, что он мне глаза ими колет,- совсем расплакалась Христя.

– Ну и дурочка же ты! Я ведь только спрашивал,- успокаивал ее Довбня.

– Дурочка! А зачем же говорить такое?

– Ну, он больше не будет. Довольно, перестань. Умойся холодной водой да иди сюда, чайку нам налей,- говорит Проценко, досадуя в душе на Довбню.

– Я, ей-богу, не думал ее обижать,- стал оправдываться Довбня.- Так себе брякнул, а она вот видите... Бабьё! Все они такие. И Марина такая... Вы знаете, зачем я к вам пришел?

– Зачем?

– Женюсь!
– сверкая глазами, ответил Довбня.

– Помогай бог! На ком?

– Пришел просить на свадьбу. Придете?

– Отчего же? На ком женитесь?

– Да на Марине!

Проценко только глаза вытаращил.

– Как на Марине? Ведь Марина в деревне.

– Была в деревне, а теперь тут.

– Как? Каким образом?

– Жаль мне стало проклятую девку. Пропадет, думаю. Ну, я и выписал.

– Когда же свадьба?

– Да вот после праздников. Сразу после богоявления.

– Удивительно!
– задумавшись, проговорил Проценко.

– Удивляетесь? Все удивляются, кому не скажешь. "Пропал, говорят, человек! Учился, учился, стоял на хорошей дороге, жить бы да бога хвалить, так нет же, взял и сам себе петлю надел..." Странные люди!
– глухо проговорил Довбня, отчаянно затянулся папиросой и хлебнул чаю; он медленно выпустил целую струю дыма и окутался им, как облаком.

– Я сказал: странные?
– послышалось из этого облака.- Нет, лукавые! подлые!
– воскликнул Довбня.- Разве они знают, что значит честно мыслить, жить, не лукавя? Наделали каких-то перегородок, разделили людей и задыхаются в этих тесных углах, голова у них как в тумане, сердца разбиты; они прячут-таят самые заветные свои желания, не живут, а мучаются, прозябают и зовут это жизнью! А попробуй поди против них, соверши поступок, который не вяжется с их бредовыми обычаями, сразу поднимут крик: нельзя! неприлично! А почему нельзя? Почему неприлично? Потому что никто еще не поступал так, потому что это не принято в их кругу... Ложь! плевать на все! Все можно, все прилично, что только дает счастье человеку, все, что делает его лучше, поднимает выше! Вот что значит честно мыслить, честно жить, не лукавить с самим собой! А они говорят: пропал! Да хоть бы и пропал,сердито кричал Довбня,- кому какое дело? Разве они взлелеяли мои лучшие мысли? Разве они поддержали мои честные намерения? Подлецы!.. Они не видели, как я болел душой, как разрывалось у меня сердце, как я колебался, как я шатался. Разве они поддержали меня, чтобы я не упал? Нет? Так какое же вы имеете право судить - хорошо или дурно я поступаю? Вы бы еще имели право, если бы я приносил вред обществу, деньги тащил бы из ваших карманов, души губил... А то вы - сами по себе, я - сам по себе. Я не вам, а себе хочу свить гнездо, чтобы было где голову приклонить в черные дни... Вы говорите: женись для этого на благородной, постригись в попы. Плевать мне и на ваших благородных и на ваших попов, которые возвышенное Христово учение обратили в ремесло!.. Плевать я хотел, плюю и буду плевать на них! Устрою свое счастье, как сам считаю нужным, а не так, как вам хочется!
– все больше и больше кипятился Довбня.

Проценко улыбнулся.

– Погодите!
– сказал он Довбне.- С кем вы воюете? Со мной, что ли?

– С вами? Нет, я знаю, что вы стоите выше этих торговок, которые на каждом перекрестке готовы пересуживать человека. Если бы вы были таким, я бы не стал разговаривать с вами об этом.

– Так чего же вы кричите? Чего сердитесь?

– Да ведь досадно, мат-тери его черт! Всем до меня дело, всем я поперек горла стал... "Вы женитесь на Марине? Вы женитесь на простой девке?" А если даже и женюсь? Что ж из этого? Что я, кому-нибудь поперек дороги стал? Не даю кому-нибудь жениться на барышне?.. Пошел сегодня к попу... к отцу Николаю... Да! кланяется вам попадейка. "Если увидите, говорит, спросите, что случилось, почему позабыл нас, глаз не кажет?"

– Да так, то нездоровится, то некогда,- морщась, ответил Проценко.

– Да мне-то все равно!
– махнул рукой Довбня.- Я думал, в самом деле что-нибудь путное, а она так, попадейка, кукла - и все!

Проценко хотел что-то сказать, но Довбня жестом остановил его.

– Погодите! Я все доскажу вам. Прихожу сегодня к нему договариваться насчет венчания. С ним у нас разговор был короткий, по дружбе он только заломил с меня двадцать пять рублей за венчание... Двадцать пять так двадцать пять, думаю. Черт с тобой! И тебе надо жить. А тут и она вмешалась. "Так вы женитесь?" - "Женюсь",- говорю. "На ком?" - "Да так, на одной девке".- "Как на девке? На простой девке?" - "На простой",- говорю. "Как, вы женитесь на простой девке, на мужичке?" - "На простой,- говорю я ей,- на мужичке"... Смотрю - она нос задрала, сморщилась, будто ей дрянь какую-то к носу поднесли. Посмотрел я на нее, посмотрел, да и говорю: "Куколка вы, куколка! А вам в вашем гнездышке уютно живется?" Вздохнула она. "А все-таки, говорит, я свою жизнь на мужицкую не променяю".- "Ну и живите по-своему. Почему же вы другим не даете жить по-своему?" - "Да я, говорит, ничего. Только вы, говорит, учились, к другой жизни приучены, а она?.. Она... все-таки мужичка..." Я только рукой махнул, горбатого могила исправит! Слепорожденный никогда не увидит света!.. И вот до сих пор не могу прийти в себя,- мрачно закончил Довбня.

– Да стоит ли? Вы ведь знаете, что она губернская барышня. Ну и плюньте!

– Плюнуть?!
– воскликнул Довбня.- Да если б она одна была такая, а то все, все! А мне ведь надо с ними жить, общаться с ними. Ведь не каторжники мы, прости господи, чтобы скоротать свой век, сидя в четырех стенах. Надо ведь и в гости иной раз сходить и к себе людей позвать. Как же с ними жить после этого, скажите, пожалуйста? Это они-то будут гнушаться мною, насмехаться надо мной, да ведь они мизинца моего не стоят! Не то страшно, что я не сумею завоевать счастье, а то, что они первые станут мне поперек дороги, отравят его,- упавшим голосом произнес Довбня...- А все-таки женюсь! Пошли они к чертовой матери!
– крикнул он, махнув рукой.- Дайте-ка мне чаю.