Чтение онлайн

Кукушкин тем временем сидел на своей любимой яблоне и глядел на происходящее, вытаращив глаза. В городе его главным врагом был, конечно, пылесос. К тому, что на свете существует монстры более страшные, жизнь его пока не готовила. А спрятаться дома под кроватью мешало природное кошачье любопытство…

После косьбы, здорово преобразившей мой участок, я пригласила Володю на кофе. Брать деньги за прокат газонокосилки он отказывался, а выпить кофейку с бутербродом оказался не прочь. Человек он был открытый, не любивший обиняков и дистанций, а потому сразу начал наш «ланч» с интересовавших его вопросов:

— Тебе одной тут не страшно-то?

— Знаешь, не страшно. Первые пару дней было непривычно.

Может, даже неделю. А потом ничего, освоилась.

— Без мужа дом не поднимешь! Я понимаю, что ты тут стройку разворачивать не собираешься, но всё-таки… Зимой надо печь топить. Парень-то хоть есть? Или ты, это, волк-одиночка?

Последнее слово будто куснуло меня за пятку, которой я собиралась сверкнуть, убегая от этого разговора.

— Почему же волк… Парень есть.

— А что-то я его не видел.

— А он и не приезжал. Может, приедет как-нибудь.

— Как это — «может»? Не понял.

— Долго объяснять, Володя. Не будем об этом. Приедет — познакомишься. Но ты знай, что всё хорошо…

— Понял. Точнее, ничего не понял, но на первый раз поверю. Будут обижать — где живёт дядя Володя, ты знаешь.

— Дядя! — усмехнулась я. — Тебе ведь и сорока ещё нет, поди.

— Тридцать восемь… Кстати, не знаешь, что тут за автобус ночью стоял?

— Автобус? Голубой, что ли?

— Да вроде.

— Не, не знаю, — пожала плечами я.

— Транзитный, может… Ладно, пошёл я! Пойду мамке помогу в огороде, а потом — на вторую смену.

— Хорошего дня! — попрощалась я каким-то неестественным «магазинным» тоном.

Автобус! Мало ли на свете голубых автобусов… Большого значения этому совпадению я не придала.

Был уже час дня, но мой телефон ещё не ожил от Мишиных сообщений. Миша спал после ночи, проведённой в любимых странствиях. Читал, дописывал статью, собирал для нас урожай интересностей.

— Знаешь, Никуш, — как-то сказал мне он, — сегодня ночью я думал о том, насколько мы с тобой богаты. Да если вдуматься, мы просто Крезы!

— Для кого-то мы просто «крэйзи», ха-ха! Так, продолжай!

— «Крэйзи» мы для бедняков. А у нас есть столько всего! Поэзия XX века, а ещё XIX, XVIII…

— И зарубежная поэзия. И проза! — весело добавила я. Кому не нравится быть признанным богатеем?

— Именно! Но богатство — это ответственность. Нам нужно блюсти его.

— Как это?

— Ну, например… Если я люблю поэта, мне очень хочется что-нибудь сделать для него, чтобы отблагодарить его за то, что он мне дал. Написать о нём, сказать то, что не скажут другие. Но перед этим узнать его как можно полнее…

— Мне кажется, этот принцип ты соблюдаешь в любви не только к поэтам.

— Правда? Может быть…

— Не «может быть», а точно. Ко мне ты относишься так же.

Знаешь меня со всех сторон как облупленную.

— Как облюбленную!

Возможно, вам будет трудно это понять (хотя кто вас знает), но именно этого человека я и ждала. Креза, который богат поэзией. Собеседника — как на знаменитой картине Магритта, когда двое, увлечённые беседой, парят в небе. Как объяснить Володе, Грише, родителям то, что нас связывает с Мишей? И что это не праздная связь людей, бегущих от реальности, как сказал вымышленный Стив, а «самая жгучая, самая смертная связь», по словам невыдуманного поэта. Это связь не только с другим человеком, близким по духу, но и связь с собой. С самым главным в себе, со своим ядром, со своей собственной, а не придуманной тебе кем-то судьбой. Разве другие связи более разумны? Мой опыт отвечает на этот вопрос отрицательно. Впрочем, всё зависит от вашей системы ценностей. И если она отличается от этой, не торопитесь смеяться над тем, что вы прочитали. Холодный душ у меня и так неплохо работает.

Кстати, он находится во дворе. За ночь вода охлаждается — и утром можно прекрасно взбодриться.

Когда я вышла из душевой кабинки, в кармане домашнего сарафана наконец завибрировал телефон. Миша проснулся и написал мне тёплое письмецо. Вот теперь начался наш день — тот, который действительно длится дольше века.

Июль — мой любимый месяц. Раньше были: май, октябрь, август. Теперь — никаких компромиссов. Зной, жара, зенит, спелость — мне нравятся эти слова, как нравится годность для июля всякой простой одежды. Вот я лечу на велосипеде в синей майке, которую мне подарили в четырнадцать, и шортах, сделанных из джинсов, купленных на третьем курсе. Июль — лучшее время для общения со своей лохматой детской душой. Только не вздумай брать в руки гребень и ленты для бантиков! В июне ты ещё не отряхнулся от обязательств, в августе уже готовишься их принять. В июле ты — это ты, загорелый, стройный, молодой и вечный одновременно… А ещё в июле родился Миша. Поистине мало что на свете может быть лучше июля!

Я лечу на велосипеде по шоссе — за город, к озеру, чтобы искупаться.

— «О доблестях, о подвигах, о славе…» — вспоминаю вслух.

— Е. «Есть в осени первоначальной…» — отвечает Миша. — Й пропускаем, тебе на О.

— На О, на о… О! «О знал бы я, что так бывает…»

— Отлично! «Талантам надо помогать…»

— Разве это первая строка? Хм…

— Зато крылатая!

— Ну, ладно… И мне на Т. «Ты и во сне необычайна. Твоей одежды не коснусь…»

— Опять Блок. Скольких поэтов я тебе открыл, а ты всё равно больше всего в игре цитируешь Блока.

— Первая любовь незабываема! Тебе на С.

— Да ты просто напитана им под завязку! В чём секрет такого влияния Блока на юность? И мне не на С, а на А. Первая строка заканчивается на А.

— Ах, да!

«А» — одна из наших нелюбимых букв. На «а» мы уже многое перебрали. А повторяться в этой игре нельзя. Если какая-то строка звучала, она сразу же выходила из игры. Суть была в том, чтобы вспомнить как можно больше стихов. Играли только первые строчки стихотворений. Конечно, можно было прочесть стихи целиком, мы нередко так и делали, но играла именно первая строка. Поначалу в нашей игре проигравшим считался тот, кто не мог найти нужную строчку по истечении десяти секунд. А потом мы стали играть не на победу, а на чистое удовольствие.

Как и всё у нас, игра превращалась в кипучий разговор, перемежалась шутками, Мишиными мини-лекциями и нашими семинарскими занятиями по разбору стихов.

— «А ночь мне шептала, что речка в тумане…»

— Ух, ты! Здорово! Это кто?

— Глеб, — под Глебом подразумевался любимый Мишей Глеб Горбовский.

— Понятно… Значит, мне на Е. О! «Если жизнь нас своим могуществом… «

— Круто! Мне на М… «Мы — волки // И нас по сравненью с собаками мало // Под грохот двустволки // Год от году нас // Убывало».

— Вот как! Высоцкий, что ли?

— Не поверишь. Солоухин!

На озёрном берегу в этот знойный день, пусть и будничный, людей было достаточно. Некоторые здешние завсегдатаи — семейные, холостые — уже успели стать моими добрыми знакомцами. Приземлившись на любимом месте и окинув побережье цепким глазом интроверта, я отметила, что никого из моих товарищей ещё нет. И славно! Никто, кроме Миши, не будет красть мою тишину. А когда мне захочется живого общения, я обязательно выйду из пены озёрной с кем-нибудь на связь.