Чтение онлайн

Живой.

Я шла от одного к другому, как целитель обходит поле битвы, поднимая раненых.

«Жук-Крошитель» — щелчок по панцирю, и его ножи весело закрутились, сверкая в свете печи: Вжик-вжик-клац! Он пошевелил усиками-антеннами, словно приветствуя меня, и деловито пополз по полке.

Из-под раковины, гремя жестяным тазом, вылез «Паучок-Мойщик». Он казался обиженным, постукивал лапками по полу требовательно: «Где вода? Где мыло? Почему я сухой?».

— Сейчас, сейчас, маленький, — я открыла медный вентиль над раковиной. Трубы загудели, кашлянули ржавчиной, и вода, к счастью, потекла — гномы следили за общим водопроводом торжища.

И наконец, из-под стола выкатился «Ветошкин». Мой любимец, самый простой и самый преданный. Он смешно переваливался на трех ножках, его медная голова-котелок сияла даже под слоем пыли. Он подбежал ко мне, ткнулся в сапог, как щенок, и загудел, вибрируя всем корпусом.

Кухня наполнилась звуками. Гул, стук, скрежет, звон, шуршание, плеск воды. Механическая симфония жизни, лучшая музыка, которую я когда-либо слышала.

Я стояла посреди этого шума, и слезы катились по щекам, оставляя дорожки на грязном лице… я дома.

— Живой дом… — прошептала Марта. Она стояла в дверях, прижимая к себе Пенни, и смотрела на происходящее с благоговением, словно попала в храм. — Никогда такого не видела.

Лукас уже сидел на корточках перед «Ветошкиным», что-то шепча ему и пытаясь почистить его бок рукавом своей куртки. Механизм доверчиво подставлял бока.

— Ты устала, — Тара развернула меня к себе, заглядывая в глаза. — Посмотри на себя, ты сейчас упадешь.

— Я должна… приготовить ужин, — пробормотала я, пытаясь сделать шаг к кладовой. — Все голодные. Брокен, наверное, пришлет провизию, но…

— Нет, — отрезала орчанка тоном, не терпящим возражений. — Ты сядешь вот здесь, а мы приготовим.

Я опустилась на скамью, чувствуя, как ноги перестают держать. Силы совсем кончились, я выложилась до дна…

Марта тут же включилась в работу с деловитостью опытной хозяйки. Она нашла котелки, крупу, вяленое мясо. «Жук» радостно принялся кромсать овощи, которые нашлись в закромах (вялая морковь и лук, чудом сохранившиеся в холодном погребе). «Толстяк» требовательно гудел, прося муки для лепешек.

Через час кухня была наполнена ароматами еды, тепла и жизни. Мы сидели за большим столом, все вместе: я, Тара, Лукас, Сорен, Марта, Пенни и старики-техномаги, которые тоже подтянулись из башни, привлеченные запахом ужина и теплом. Грим сидел, блаженно щурясь на огонь в печи, Хорт спорил с «Толстяком», утверждая, что у того нарушена центровка вала, а механизм в ответ возмущенно пыхтел паром. Молчун сидел в углу, наблюдая за «Ветошкиным», и на его лице блуждала редкая, едва заметная улыбка.

После ужина Марта заварила мне самый горький отвар, который я когда-либо пила, но, возвращающий силы.

— Пей, — сказала она строго, ставя передо мной дымящуюся кружку. — И в постель.

Я выпила, поморщившись. Горечь обожгла горло, но тепло тут же разлилось по жилам, даруя покой.

Тара помогла мне подняться наверх, в мою старую спальню. Здесь тоже пахло пылью, но белье в сундуке оказалось сухим и чистым. Я рухнула на кровать, даже не раздеваясь, сил хватило только стянуть сапоги.

Голова коснулась подушки, и мир начал стремительно удаляться. Последнее, что я слышала — это скрип половиц в коридоре (Сорен, как всегда, остался на страже у двери) и тихий, успокаивающий гул печи внизу. Сердце дома билось ровно…

Меня разбудил теплый, обволакивающий и невероятно уютный аромат свежеиспеченного хлеба, смешанный с тонкими нотками корицы и топленого молока. Он просачивался сквозь щели в полу, поднимался к потолочным балкам и мягко щекотал ноздри, вытягивая меня из глубокого сна.

Я потянулась под тяжелым одеялом, ожидая привычного протеста от тела: ноющей боли в мышцах или того жуткого жжения в груди, где пролегли серебряные шрамы. Но тело молчало. Более того, оно ощущалось странно легким, словно кто-то за ночь разобрал меня на винтики, вычистил ржавчину, смазал лучшим маслом и собрал заново.

Я села на кровати. Солнце уже перевалило за полдень, заливая комнату густым, медовым светом. Пылинки лениво танцевали в лучах, и в этой тишине, нарушаемой лишь далеким скрипом вывески, было столько мира, что на секунду мне показалось: всё, что случилось — Башня, техномаги и побег было лишь дурным сном.

Но серебристая вязь на коже под воротом рубашки была реальной, как и голоса внизу.

Спустившись по лестнице, я замерла на пороге кухни, боясь разрушить открывшуюся мне картину. Это была идиллия, какую рисуют в книжках со счастливым концом.

За широким дубовым столом, болтая ногами, сидели дети. Пенни, уже не такая бледная, как вчера, обеими руками сжимала большую глиняную кружку с молоком, оставившую у неё над губой белые «усы». Лукас, отчаянно жестикулируя ложкой, что-то увлеченно ей рассказывал, видимо, приукрашивал наши приключения, потому что глаза у девочки были круглыми от восторга.

Рядом с ними, возвышаясь зеленой скалой спокойствия, сидела Тара. Орчанка орудовала маленьким ножичком, с ювелирной точностью срезая кожуру с яблока так, что та свисала одной длинной спиралью.

В углу у разогретой печи священнодействовал «Толстяк Блин». Мой верный тестомес пребывал в экстазе труда. Его массивные чугунные крюки погружались в упругое тесто с таким смачным, ритмичным звуком, что у меня самой желудок свело от голода. Латунный бок механизма был начищен до зеркального блеска, излучая мягкое тепло, а шарик-противовес на макушке подрагивал, словно кивал в такт невидимой мелодии.

А под ногами, лавируя между ножками стульев с грацией пьяного матроса, носился «Ветошкин». Мой маленький медный уборщик на трех ножках сегодня был в ударе. Его щетки вращались с тихим шелестом, охотясь за каждой, даже самой микроскопической крошкой. Он то и дело тыкался «носом» в сапог Тары, издавал обиженный механический скрип, разворачивался и мчался в другую сторону, сверкая надраенной спинкой.

Я прижалась плечом к косяку, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Это был мой дом. Живой, настоящий, пахнущий дрожжами, техническим маслом и старым деревом.