«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004
Шрифт:
Но сперва я никаких планов насчет нее не строил. Не до того, честно говоря. Работы выше крыши. И не совсем понятно: заниматься любовью с референтом непосредственного начальника — это нарушение политкорректности или нет? Но постепенно стало проясняться, что неполиткорректно будет НЕ заняться с Наташей любовью. Ну и вообще, какого черта? В кои-то веки понравился такой девке, и строить из себя дурака? Да еще Зойка сама делает все для того, чтобы со мной поссориться… О, а вот это можно и озвучить.
— Надеюсь, ты понимаешь, что сама делаешь все для того, чтобы мне расхотелось с тобой общаться?
— Я?! — У нее даже дыхание перехватило. — А впрочем, пусть так. Если ты этого хочешь, пусть будет так. Не терпится умотать к этой черной, да?
А теперь пора вступиться за честь дамы.
— Плохо говоришь. За такие слова отсюда вышибают, и правильно делают. И ты это знаешь.
— Да? Хочешь настучать на меня Доу?
— Достаточно, Зоя. — (Ну вот, наконец-то доссорились.) — Ты меня хотела обидеть, и тебе это удалось. Я могу уходить?
— Можешь. И раньше мог, я тебя не держала… Нет, погоди, еще кое-что тебе расскажу.
— Я весь внимание.
Зоя встала, подбоченясь одной рукой. Жест этот ей не идет — локти слишком острые. Зато стройная. И ноги, ничего не скажешь, длинные. А вот груди почти нет.
— Знаешь, о чем я думала, до того как тебя с ней застала? Думала, как мы с тобой вместе полетим на Эндимион, Я бы договорилась, меня бы тоже туда командировали. Взяли бы билеты на один рейс. Каютки там одноместные, и всю дорогу невесомость. Там можно делать все, что угодно.
Ее огненно-красные волосы разметались и всплыли русалочьими косами… Они плавали в каюте, нежась, переговариваясь, ласково касаясь друг друга.
Она поглядела на меня из-под опущенных рыжих ресниц. Зойка так умеет смотреть, как женщины не смотрят. Как будто уже видит все, что произойдет и что может произойти. И даже кое-что заранее чувствует. Хотя обстановочка совсем не благоприятствовала…
— Все, что угодно. Тебе такое и во сне не приснится. Вот этого ты лишился. А теперь уходи.
— В этом виноват не только я, Зой, — подчеркнуто мягко сказал я. — Прости, если что не так. До свидания.
— Это ты лишилась, — пробурчал я себе под нос, выйдя в коридор. Если бы Зойка способна была видеть на шаг дальше, она сообразила бы простую вещь. В командировку на Эндимион, в лабораторию Джонсона из Гарварда, мы летим вместе с начальником. А начальник, сами понимаете, — не без референта.
Флора — это такая девушка… Знаете, у нее в квартире марсианская гравитация — 0,4 земной. Конечно, аппаратура для нейтрализации псевдо-гравитационного поля Марсопорта стоит недешево, но, если вам приходилось обнимать девушку при 0,4 д, вы меня поймете. А если не приходилось — не поймете, как бы я ни объяснял. Это все равно что рассуждать о плавании в облаках.
— Ты такая красивая. Я тебя люблю.
— И я тебя тоже.
— Так ты согласна?
— Конечно. Разве ты не видишь?
— Тогда давай сделаем это в полете.
— Где-е?!
— Я хотел сказать, на катере. Пока будем лететь на Эндимион.
— Как, разве это можно?!
— Все, что не запрещено, то разрешено. У вас же свободная страна или нет?
— Да, конечно. Но как мы это сделаем?
— Просто. Там у каждого будет своя каюта. После того как все займут места, ты придешь ко мне.
— Ой. А если кто-нибудь меня увидит?
— Да кому какое дело! Ходила умыться и ошиблась дверью… Да там еще лучше, чем здесь! Никто ни о чем не узнает, это я тебе говорю.
— Ой, нет, нет, я так не могу.
— О’кей, а если я приду к тебе?
— Если ты ко мне… Ну хорошо, приходи. Я буду очень, очень ждать!
Заселившие комнату одежды просвечивали, как медузы в толще вод, посреди спальни, в метре от пола, бился в судорогах человеческий клубок… Светильник заливал бронзой пульсирующие тела, выхватывая из полутьмы то рельефно напряженную спину, то гладкое женское бедро, то стиснутые на чужом плече пальцы; двухголовое существо плавно поворачивалось над полом, и на полу ворочалась тень — огромный осьминог.
??
Радуйся, считай, что ничья. Хотя, по правде, я выиграл. Я ее уговорил. Но получилось не так… Короче, самое главное: ты мне должен две бутылки, если ты мне друг. Одну за проигрыш и одну как лекарство. За моральную травму.
Прикинь, Натали моя опоздала, явилась к самому старту, и в платье. Легоньком таком и с широкой юбкой. Догадайся, какая вышла картинка, когда мы отчалили, стюардессы раздали всем Магнитки и начали учить на них ходить?! Там сортиры в корме, а лететь ночь, так что это обязательно. Но америкосы, конечно, и в страшном сне не видели, как на наших станциях технику безопасности сдают. Помнишь дядю Вову, как он нас заставлял стакан чая по капле собирать и на карандаше сто раз подтягиваться? А потом показывал, что бывает с тем, кто быстро встает или с размаху садится… Я вообще-то невесомость хорошо переношу. Не тошнит, не мутит, наоборот, такой легкий кайф, будто слегка под газом.
Короче, про Наташу. Идет это она, идет, потом ножку плохо поставит (совершенно нечаянно, сам понимаешь) — оторвется, повиснет на перильцах… (Там не такие тросы, как у нас, а вроде автомобильного ремня: медленно потянешь — вытягивается, а рванешь — фиксируется.) Потом спустилась, а подол еще плавает, дюйм до полного разврата, полдюйма до полного разврата… Она его руками опускает, а он не опускается! С нами летел пресс-секретарь, тот, что лысый, в университетской майке всегда ходит — у него к Джонсону тоже какие-то дела. Так он все глаза проглядел. И остальные не зевали. А Ходж головой покачивал и губы поджимал. Я ей потихоньку говорю: что ты не оделась более соответственно, а она мне пищит: ой, я так сожалею, я не подумала про невесомость. Фига с два — не подумала она. Я дождаться не мог, когда это шоу закончится.
Наконец все расползлись по каютам. Каюты маленькие, всей мебели — койка, ящик для одежды и стенной шкаф для багажа. Я выждал, сколько силы хватило, потом опять надел Магнитки и пошел к Наташе.
Марджори дергается, и мы, как два сплетенных удава, взмываем к потолку над ковром и, медленно кувыркаясь в полете, дрейфуем вниз. Дайте мне точку опоры! Землю не сдвину, но сдвинусь сам, умом, и ничуть не пожалею об утраченном рассудке.