Чтение онлайн

Здороваясь, пожал эту руку Стройков: холодновата.

– Каким ветром занесло сюда?- удивился Новосел ьцев.

Стройков сел на табуретку, сильно сгорбясь: устала сппна.

Новосельцев, присутулившись, стоял посреди комнаты, высокий, с узкими плечами. В белой косоворотке.

Лицо его дышало мужеством, и какая-то ясная доброта открыта в голубых глазах.

– Сядь, что ли,- сказал Стройков.- Торчишь, как жердь в поле.

– Чай поставлю, хочешь?

– Дуть чаи некогда.

– Другого не имею.

– И не надо. Мне с Глафирой прощаться. Она бутылочный дух не выносит-отворачивается. А чай я люблю с яблоками.

– Яблок нет.

– Слышал, на мое место тебя примеряют?

– Отказался,-спокойно ответил Новосельцев; сел поодаль, к окну, где под лампой лежала раскрытая книга.

– Неужели читаешь?
– полюбопытствовал Стройков.

– Вино не пью. А плакать не умею.

– Ну, перед слезами не важничай... Или не по росту оказалось мое место, маловатое?- спросил Стройков.

– Не по мне эта кожа... А ты, собственно, с чем приехал? Давай поконкретнее.

– Меня сменишь. С доверием к тебе.

– Слухи разгадывать. Не способен на это.

– А разную сволочь за жабры - кто?- Стройков достал пачку с последней папироской. Поберег ее.- Где скажут, там и стоять будешь. Время военное. Желавина-то или забыл?

– Все носишься.

– Надо бандита в угол загнать, свалить и жало вырвать. Чью кровь еще лизнет? Матерая гадина. Чую.

Стройков прижег папироску, с жадностью затянулся раз и погасил ее, последнюю: оставил еще на закур.

Новосельцев положил на стол целую пачку.

– Вот спасибо,- обрадовался Стройков.

– Моя, весенняя,- пояснил Новосельцев.

Он бросил курить по совету врачей: никотин мог доконать его больную руку.

– Сегодня я бандитскую землянку навестил,- продолжал Стройков.-Думал, Митька Жигарев там скрывается. Отпущен грехи свои искупить на фронте. Обнаружил в землянке папироску. Решил, Митькина. Но вот ехал сюда и засомневался. Феня одна за хутором стадо пасет. Вышел бы уж муженек к ней. За все потешился бы, а потом бы скрываться пошел. Возможно, еще не добрался. Ты Феньку-то прикрой. А то натворит.

– Нашел дело - в сторожа к ней идти. Хоть и друг мне Кнрьян, а по ревности переломает ноги.

Сегодня видел ее. Красивая, Иван, баба,- с восхищением сказал Стройков.

– Соблазнить хочешь?

– На ее узелке с Кирькой пальцы изорвешь. Настрадались. Зато и любовь.

– Надолго?

– И жизнь не вечна. Как ее любим! А вдруг и ушла.

Новосельцев закрыл книгу. Спросил:

– Кто же тогда, если не Жигарев?

– Желавин, должно быть.

– Выдумал и поверил.

– И я так думал. Никите поблазнилось, дочке Серафимы показалось, мне почудилось на темной улице,- да сама Серафима дым разогнала - перед глазами провиднелось. Вот и припомнил. Колечко на покойничке было, когда мох разгребли. Петелька на сопревших штанах осталась - на ней колечко, с замочком.

– Ну?

– И послушай, к чему гну. Что за колечко? К чему оно на штанах? Цепочка от него была, значит. А на цепочке что? Ключи? Перочинный ножичек? К чему они убийце, когда он торопится?

– Ну, ну?

– Сорвал, однако. Колечко лишь и осталось. Часы были на цепочке. Пожадничал. Потому и сорвал. А у Желавина были ручные часы. Вот и рассуди, кто под мхом лежал, кого хоронили под Серафимины причитания.

– Кто же убитый?

– В районе в то время не было пропавших. Стало быть, пришлый. Возможно, и Викентий Ловягин.

– Слух был, что Викентий в болоте пропал.

– Не было его здесь тогда. Он был на поселении в Сибири. Три года назад, перед исчезновением Желавина, ему разрешили свободное передвижение по стране.

– Значит, убитый - Викентий Ловягин?

– Не могу утверждать. А что желавинские часики и сейчас стучат, это твердо. У него на руке. У Желавина... Война... Прислушайся, Ваня, они стучат где-то здесь.

Папироска в ловягинской землянке показывает стрелочкой в бывшие ловягинские леса.

Стройков тяжело распрямился.

– Поздно я на след вышел, Иван. Война. Не успел я капкан с привадой поставить.- Бросил на голову свою форменную милицейскую фуражку, встал.

– Куда ты, Алексей Иванович? Втравил меня и деру?

– Мпе пора. Жена ждет прощаться... Я папиросочек несколько... А то без курева не дорога.

Они вышли. Уже развидияло. Как в молоке поля вокруг, и словно на мглистом островке станция. К путям бежали люди. Что-то случилось. Побежали Стройков и Новосельцев. На путях остановился санитарный поезд.

С" фронта. Синий свет в окнах. Стекла разбиты. Пробоины в стенах. На крышах кое-где пожахивало на ветру сорванное железо. За окнами раненые. Там тишина.

Тянет запахом эфира. Вышли подышать ночной свеж^тью врачи и сестры в белых халатах. Глядят а недвижную зеленоватую протоку рассвета.

Из вагона вынесли кого-то на носилках. Под г.ростннсй очертания лица, похожего на маску. Санитары сп"- ппгли к сараю за стрелкой, и от движения лпцо под простыней содрогалось, словно в крике кляло кого-то.

Санитары шли назад от сарая. Уже не спешили с пустыми носилками, в которых лежала измятая простыня.

Перед окнами толпились ждущие отправки мобилизованные и провожавшие родные их. Разговаривали с ранеными. Один с забинтованной до бровей головой тихо говорил через приспущенное окно:

– Сразу в небе огонь полыхнул и грохот, словно весь свет разорвало. Это и помню. А очнулся уже в машине. Тут и слышу, война.

Другой в соседнем окне свое говорил:

– меня возле орудия ранило. Со второй пули упал.

Мы на развилке по колонне-прямой наводкойв клочья их. Танки пошли прут. Будь у нас снарядов поболее, все помесили бы.

– Отбили мы деревню. Глянул - Е глазах почернело. Они наших раненых измесили. Один в живых остался. Били, говорит, и прикладами в лицо, в голову. Земля от крови как кисель. Изверги! Убивать их! Вернусь!
– с угрозой сказал третий и поднял забинтованные руки.