Чтение онлайн

– Камыши шумят. Он из камышей выходит. Не вижу кто? Кто там? Идет сюда, а не вижу. Идет сюда...

кдет сюда.

Феню затрясло, как в лихорадке.

– Закрой дверь. Закрой дверь... Холстинка... Скорей закрой дверь... Он!

В избу вбежали Алеша и Машенька с вестью, что Буренка пришла. На коленях перед диваном, на котором лежала Феня, стояла Анфиса. Она тяжело, едва-едва поднялась и, шатаясь, пошла за занавеску - скрылась там. Феня с ужасом посмотрела на дверь... Не сразу опомнилась.

"Какой жуткий сон",- подумала она.

– Буренка, Буренка пришла!
– взывали к радости Алеша и Машенька.

* * *

Буренка - корова Феии. Привела она ее в этот двор еще весной, чтоб было молоко детишкам. Теперь по вечерам пахло в избе парным молоком. Намучилась с коровой Анфиса. Буренка была терпелива, покорна. Но Анфису не подпускала.

– Ишь ты, барыня. Избаловала тебя Фенька.

К детишкам же Буренка отнеслась сразу с добром.

Они гладили и ласкали ее и напоминали ей о телятках.

Вот и сейчас Алеша и Машенька встретили Буренку своими ласками. Она стояла в хлевке. Пахло от нее травой и теплом. Машенька гладила ее шею.

– Милая Буренка домой пришла.

А Алеша гладил белую, жестко закурчавленную звездочку на ее лбу.

– Буренка, милая. Ты скажи мне, если тебя пастух кнутом ударит.

Доить пришла Феня.

– Здравствуй, Буренушка.

Буренка узнала свою хозяйку. Тяжело вздохнула, словно понимала, что мало радости в этой встрече. Феня села перед коровой на низенькую скамейку. Поставила у подойник и тронула тугое, тяжелое, провисшее вымя с сосками. Струи молока со звоном брызнули в дно, и по - мере наполнения звуки эти угасали - сливались в ритмичное частое шипение.

Буренка стояла смирно. Дремала от плавной, мягкой и ласковой щекотки в сосках... Где тот двор, в котором прежде жила она и от которого с хозяйкой вернулась к ней эта счастливая дрема?

Ребятки сейчас мешали ей, и она недовольно брякнула бубенцом, висевшим на шее.

Идите. А то рогом бы не ударила,-сказала Феня Алеше и Машеньке.

– Она хорошая. Она нас не ударит,- был ответ в два голоса.

Но когда Буренка еще громче брякнула бубенцом, они вышли за дверь.

Руки Фени остановились на сосках. Она прислушалась. Сюда, в хлевок, долетали редкие с жестяным отзвоном звуки наковальни в кузнице. Разносились голоса, крики детишек и мычание расходившихся по дворам коров.

Не верилось, что шла война. Но все же что-то пропало из прежних звуков: не было того гомона оконченного в полях дня, когда каждого ждали по избам свои заботы и радости, не было той полноты, которой, как в ульях подживают рои, не сознавая меры натрудившегося счастья.

Что-то поутихло, приуныло. С запахом вечерней травы мглилась по дворам грусть.

Пришел из кузницы Платон Сергеевич. Он в зеленой вязаной фуфайке. Хоть и жарко, но в кузнице, с открытыми для света и воздуха воротами, всегда тянуло сквозняком.

Платон Сергеевич вымылся у рукомойника, прибитого к стенке крыльца. В избе переоделся, успев к той минуте, когда Анфиса поставила на стол ужинать: утреннюю печеную с салом картошку, два горлача с молоком - парным и холодным, кружку с отваром из подорожника и зверобоя для Платона Сергеевича. Отваром лечила его.

Все сели за стол. Платон Сергеевич и Анфиса по одну сторону стола, и по другую - Феня с Алешей и Машень.

кои.

Платон Сергеевич выпил отвар.

– Горький,- сказал он для нового за столом человека.

– Зато полезно, Платон Сергеевич,- сказала Феня, не оставила без внимания его слова и почувствовала, что лишняя она здесь. Не чужая, а лишняя.

Анфиса поставила перед ребятками по стакану парного молока и положила два ржаных ломтя с прижарившимися на подовой корке камышовыми листьями: на них пекла крутые караваи - подстилала на каленый под печи.

"Лучше одной, да в своем доме",- подумала Феня.

Вернется на хутор: там ближе родное, и надо было прийти сюда, чтоб это понять и не метаться. После ужина и решила уйти: на хуторе чудились ей какие-то вести от Кири.

Ведь там его дом. Пока еще рано стучаться вестям. Но скоро-скоро застучат они. Застучат они и в ее избу.

И вдруг то, от чего бежала она, проблеснуло малой радостью, что она вернется домой, что и у нее есть родное.

Про Митю совсем не забыла - боялась, но сейчас желание быть возле родного-сильнее страха, и за родное она презирала этот страх.

– Прежде он так кашлял,- сказала про Платона Сергеевича Анфиса.- А теперь совсем кашля у него нет.

– Да. Легче,- согласился Платон Сергеевич.

– Вы бы к врачу сходили.

– У них одно: свежий воздух в сосновом лесу,- ответила за Платона Сергеевича Анфиса.-А какой же в кузне свежий воздух? Дым и гарь. Ведь говорю: другую работу возьми.

– Кто же мою работу возьмет? Нельзя,- твердо сказал он и большими костистыми руками, почернелыми от железа и углей, отломил от ломтя корочку. Долго глядел на нее с задумчивостью.- А сейчас и того. Столько народу ушло,-досказал он, почему еще нельзя бросать ему работу.

Он сжевал корочку и вышел из-за стола:

– Пойду на речку схожу.

– А ужинать?
– удивилась Анфиса, что вовсе и не поел.

– Поужинал,- сказал он.

За Платоном Сергеевичем увязались детишки. И им хотелось на речку.

– Вы бы спать ложились,- сказал он детям,- Скоро приду.

За столом сразу опусгело. Остались Анфиса и Феня.

– Я с им, как с дитем малым. А он по ней все страдает,- сказала Анфиса про жену Платона Сергеевича.- Того гляди, соберется и уедет.

– Куда же? Ее теперь не вернешь.

– А к родному-то тянет...- не успела сказать, как Платон Сергеевич неожиданно вернулся.

На речку он не пошел. Детишек оставил во дворе поиграть.

Что-то его мучило. Он сел на диван, опустил голову.

– Платоша, ты или захворал?-с тревоюй спросила Анфиса.

– Нет, не захворал. Совестно мне чего-то при чужом горе.

– Что ж делать?
– с настороженностью спросила Анфиса.

– Раз всем, то н нам должно быть.

– Поплакали вон и перестали.

– Если бы ты за детишками присмотрела, то и я пошел бы,- сказал вдруг Платон Сергеевич.