Чтение онлайн

– А я Кирю ждала - проедет здесь,- заговорила Анфиса.- Думала, и попрощаюсь. Все ваши хуторские проехали, а его нет. Одни ушел. Или очень вам стеснительно было на людях прощаться?

– Не надо об этом, тетя. Не захотел ждать. Ушел,- сказала Феня.

От занавесок, от цветов в маленьких окнах и сумрака с расплывчатой кислицей забродившего теста повеяло дурманной тоской.

"Тут жить. В чужом-то?" - подумала она.

Сняла свои брезентовые туфли.

"Поистаскались,- заметила Анфиса.- Любил, а оставил бабу, как колосиночку в поле".

Феня легла на диван.

– Устала я. Так бы и забылась,- закрыв глаза, сказала она,- и от мечты - очнуться, когда все, все бы уж кончилось,- улыбка родничком потекла по ее лицу.

– Как же я век одна жила? Другие с мужьями милуются, а я, как отрезанная возле жизни, как корочка какая брошенная. Да не плеснела. Вон как голову-то держала!

Да как принаряжусь, да как выйду, ай и солнце на меня из-за тучи выглянет.

– Другое сейчас совсем.

– Неужели так без застольного прощания и ушел?- полюбопытствовала Анфиса.

– Посидели чуть,- с неохотой ответила Феня.

– Много-то и не к чему,- согласна была Анфиса и спросила со спокойным достоинством, но и вкрадчиво:- Что же они сына родного не уважили?

– Как не уважили?

– Поклоном и приглашением тебя под крышу свою.

– До этого ли теперь, тетя?

– Самое время пожалеть. В горе пожалеть. А при счастье-то мы и так обойдемся. На кого же оставили? На Митьку? Прибежит, гляди, скоро. В такой суматохе изпод тюремной подворотни скорее собаки выскочит. А что у вас с Кирей печати нет на вашу любрвь, так это и так бывает,- вольный брак. Как в городах есть живут. Ты или спишь?

Феня раскрыла глаза. Темный потолок над ней. А гдето высокое небо, под которым сейчас идут на войну люди, и среди них Киря.

Анфиса тронула плечо Фени, погладила.

– Где еще такую соколицу найти. Крылышком-то поведи опять на Москву. Чего ждать? Вон и Платона Сергеевича комнатка там свободная. Разрешение он тебе даст, и будешь жить пока. А тут Митьку жди и трясись.

Может, помрачение у него, как хворь пристала? Лечить надо. А когда и кому с ним возиться? И будет бешеный ходить. Крылышком-то и махни, пока не перебил. А вернется Киря...

В избу вбежали Алеша и Машенька.

Машенька с красными бантиками в косичках, боснчком, как и Алеша, неразлучный братик ее.

Они сели рядом с Феней по одну и по другую сторону.

– Конфет-то я вам не принесла.

Обняла, свела на своей груди их теплые головенки.

– Своих бы вот так,- сказала Анфиса.

– Заведу, погоди,- пообещала с улыбкой Феня.

– Тогда сглупила. Сейчас бы и отрада была.

– Пустой теперь разговор.

– Не пустой. А не делай так больше.

Алеша и Машенька мало понимали, что такое война, но по плачу и крикам сегодня в селе чуяли; случилось что-то похожее на тот день, когда узнали они, что умерла их мамка.

– Тетя Феня, а тетя Анфиса говорит, война с большой-большой косой ходит и не траву, а людей косит,- сказал Алеша.- А что у ней эту косу не отнимут?

– Не дает она косу. Злая, вот и не дает,- ответила Феня.

– Я сам пойду и отниму у нее,- сказал Алеша.- А косу заброшу куда-нибудь далеко-далеко в лес. На найдет.

– А ей скажут, где коса лежит,- с разумностью заметила своему братику Машенька.

– А я... А я...-Алеша на какое-то мгновение задумался и вдруг весь так и загорелся - глазенки его заблестели.- А я не дам.

– А она подкрадется ночью и схватит.

– А я из пулемета.

Феня слушала их и улыбалась.

Не сразу прижились они в чужом доме, все ждали мамку. Раз забежали на сельское кладбище. Хоть и не тут схоронили мать, но было это кладбище для них одно на всем свете, и они плакали, и звали свою мамочку, и еще больше плакали, что она не идет - не жалеет их.

Душа ребенка, как живая травинка, ищет свет, хоть малую прозорепку, чтоб жить и расти. А света здесь было много - и зеленого, и голубого, и красного на зорях, и прозрачного, речного.

Потихоньку зарастала в памяти землица горюнинки их.

Особенно любили они печь за ее доброе тепло. Но бывало п страшно, когда выл в трубе ветер.

– Баба-яга летит,- шептал сестренке Алеша.

У Машеньки сердце замирало, и она пряталась под одеяло.

А рано утром, когда надо было топить печь, Анфпса переносила в кровать сонных детишек и слышала часто:

– Мама,- снилась мать или ласка Анфисы напомина"

ла им о дорогом, и занывала с жалостью радость в сердце Анфисы: наяву, может, назовут ее "мама".

Как только ребятки выбежали погулять на улицу, Анфиса сказала Фене:

– А насчет Митькиного наговора не бойся, В обиду не дам.

– Я за его ложь сама не прощу.

– Да так его! Не будь овечкой, а стань волчицей за себя. Ей нелегко быть волчицей-то, зато она сама зубами рвет. Л с овечки шерсть стригут для чужого согрева. Будет! Погрелись,- сказала Анфиса с каким-то намеком, который, как показалось Фене, касается и Кирьяна.

– На любимого не жаль,- с вызовом ответила Феня.- Вернись он после войны. Хоть на часок. За этот часок всю свою жизнь отдала бы!
– так сказала Феня, что Анфиса отступила перед такой ее горячкой.

– Травинка ты моя, да успокойся,- с жалостью сказала она.- Да усни, усни ты. Измаялась.

Приблизились с завораживающей дурманинкой глаза Анфисы.

– Камыши шумят... Шумят и шумят... А ты спишь...

Тихо спишь. И тихо камыши шумят... А ты спишь... тихо

СПИШЬ... СПИШЬ...

Радужно расплылось все перед Феней. Как хорошото. Сладкой дремой тронуло тело, и почудились ей голоса - слились в песню. Пели где-то далеко-далеко.

Вот ты сон, сон мой...

"Ждать, ждать тебя буду",-услышала она и свой голос в песне...

Но что это? Песни нет, а только шепот какой-то.

– Кого ждать... убийцу?

– Он не убийца.

– А кто?.. Кто?

– Страшно.

– Тихо камыши шумят... Все шумят... Кто-то там...

Митя?

– Нет, нет.