Чтение онлайн

"Я сплю страшным сном. Другого сна нет, за кровь.

Уйди! Я устал",-как бы говорило притаившееся что-то у пустых нар.

Стройков посветил туда, и тень исчезла.

"Кто ты, сволочь?.."

Землянка дышала затхлостью и гнилью прелого дерева. Березовые стены казались еще крепкими. Но коегде было видно, как из разломов насыпалась на землю пыль древесного праха. От бревен осталась лишь кора - неистлеваемая береста, которая век не сгниет. Нижние венцы были смяты, и потолок накренился. Свисали корни выросшего наверху деревца. С потолком провалится оно в пустоту. Будет расти из ямы, как напоминание о недобром месте. Маленькое, белое мелькнуло на земле под лучом фонарика...

Папироска! Стройков спустился в землянку и услышал, как зашумело в пустых стенах его дыхание, будто кто другой дышал рядом. В землянке вдруг потемнело - закрылся свет. Стройков выхватил револьвер и повернулся, прочувствовав всей кожей, как знобит страх. Это ветка волчьего лыка отпрянула - прикрыла вход.

Стройков осветил папироску. Целая. Видимо, кто-то из пачки выронил: закуривал здесь. Он поднял ее. Папироска дешевенькая, "Норд". С бережностью завернул ее в платок и убрал в сумку.

Неужели Митька Жигарев был. Кому еще охота сюда лезть.

Он вышел из землянки и пригляделся к примятой траве.

"Недавно ушел. Чуть не застал. Или спугнул?"

По вмятинам от следов он поднялся на край оврага.

Кругом непролазные кустарники и опавшая листва прошлых лет. Следы на таком месте не остаются: по нему, что по пружинному матрасу, чисто пройти.

Ростки дубков пробились из завара благодатной для корней прели.

"Никанора Матвеича забота,- подумал Стройков.- Куда распространился. Значит, бывает здесь. Не его ли и папироска? Нет, он махорку курит. Неужели Митька скрывается, как подлец? А может, кто чужой? По чужому эту землянку, как брошенную в лесу копейку, непросто найти. Если случайно. Разве Митька?- Не верил Стройков, что мог уйти Жигарев от надежды выйти на свет.- Или в надежде-то войны боится? И такое может быть.

1 зк он крот здесь или червяк - не выше этой твари".

Он повернул на хутор, хотел Нпканору Матвеевичу напутствие свое оставить да и проститься с ним.

* * *

Никанор на лужайке возле своего двора выдалбливал топором из дубового кряжа комягу - большое корыто для поения скота. Старое на площади у колодца прогнило и текло.

Вроде бы и не его дело этим заниматься. Но кому же еще? У кого проводы, у кого и мужика во дворе нет. Да И за безотказное усердие Никаиора не трогали на его огороде какую-то лишнюю сотку земли. И за это старался.

Он тяпал топором. Щепа не сдиралась, а летела кусками: крепок дуб.

Никанор обтирал рукавом с лица пот. Как солью, жгло глаза.

– Бог в помощь,- по здешнему обычаю сказал Стройков. Слез с жаркого коня, отвел его в прохладу.- И в лесу ты, Матвеич, и здесь, гляжу, стараешься, и... по моей части,- добавил шепотом.- Дело есть.

Нпканор и так понял: зря Стройков не приедет.

– Без старания, Алексей Иванович, один пень живет. А гнить он нам не пример.

– Это так,- согласился Стройков.

Вошли в избу. Тут как будто ничего и не изменилось.

Все стояло крепко на издавна утвержденных местах. Но постарели хозяева за эти дни. Еще больше посивел Никанор, а у Гордеевны в глазах - тоска и боль: не видимые никому ее слезы по дочери и сыну.

"За таких вот людей врагам головы бы, как кочаны, рубить",- подумал Стройков, хмурясь.

Его пригласили к столу. Он поблагодарил, отказался.

– Разговор у меня, Матвеич, на скорую руку,- и спросил с заботою, есть ли какие вести от Кати.

Ннканор положил на стол три письма в синих конвертах: почта сегодня принесла.

– Вся тут, как живым голосом говорит. А самой-то нет,- сказала Гордеевна.

Стройков взял письма. Конверты измяты. На одном рубчатый след каблука.

"Из войны прилетели",- подумал он и живо достал из конверта письмопервое по числу. Развернул тетрадный лист.

"Родимые мои, мама, папаня и братик Киря!

Все у нас пока хорошо. Феденька в лагерях. А одно воскресенье был дома. Ходили гулять в лес, к озеру.

Вода холодная, у берега сразу большая яма, но я купалась.

Ванятка наш совсем-совсем не плачет. Выдержанный в отца. Сильный такой. Весь так и рвется из освонх одежонок, если что не по нраву.

Федя просит, чтоб я ехала домой. На границе не особенно спокойно. Но как я его одного оставлю?

Кончится этот гомон, приедем в отпуск к покосам. До чего же хочу сено поворошить. А Федя покосить мечтает и с удочкой на Угре посидеть.

До земли поклон мой перед вами. Кланяется вам и Федя. А Ванятка?.. Сейчас спрошу...

Вот и спросила. Он глазенками мне сказал: очень хочет видеть бабушку и дедушку и дядю своего Кирю.

До свидания.

Ваша Катя

17. VI. 41 г."

Стройков сложил это письмо и с задумчивостью развернул второе. Такой же тетрадный лист.

"Родимые мои, мама, папаня и братик Киря!

Вчера у Феди был день рождения. Пришли поздравить друзья. Все нашей семье пожелали счастья.

Посидели за столом. Наш сосед лейтенант Баташов играл на гитаре. Старинные песни пел. Слушаешь, и будто в душе заря утренняя загорается или находит ненастье. Так и чудится паше поле осеннее.

Как же понравилась мне песня "Не шуми ты, рожь, спелым колосом..."

Пели в два голоса. Подпевал Баташову Федя. Красота-то какая! И до такой-то красоты человек мог дойти!

Так не хотелось расходиться.

Ушел и Федя.

Я одна с Ваняткой. На границе совсем тревожно. Говорят о войне.

Может, уехать?

Ваша Катя

19. VI. 41 г."

Развернул Стройкой и третье письмо.
–

"Родимые, родные мои!

Спешу написать прямо с утра. Так тревожно. Всякие слухи. Страшно и подумать. Места себе не нахожу, будто вот-вот все потеряю-не смогу удержать. Как камень тяжелый положили на мою грудь.

Ваша Катя

21. VI. 41 г."

Стройкой отложил письма, сказал:

– Знать бы про тот денек.

– Да хоть бы как выбралась,- со страданием проговорила Гордеевна.Глаза-то все проглядела. Среди дня, а дорога мне, как темная.

– Приедет,- Стройков подумал, что-то подсчитал,- завтра или послезавтра стревайте.

– Спасибо, Алексей Иванович,- поблагодарила его Гордеевна: уже и радость.

Стройкова поторапливало время, и он сказал:

– А теперь о нашем деле, Матвеич.