Чтение онлайн

А фронт - вся земля.

Лия взяла щипчиками кусок сахара из оплетенной серебром вазочки и опустила в чашку с чаем. Посмотрела, как па поверхности заморосили пузырьки воздуха.

– Та1,! воюют.

– Да на такой же улице или лугу. Сережа разве не рассказывал?

– Хочется самой,- стояла на своем Лия.

– Л что будет дома? Ты подумала? И мое положение. Взять - боюсь и не взять - боюсь. А если что случи гся с тобой? Всю жизнь проклинать себя.

– Я сама отвечаю. На Окружной эшелоны. Мне сказали уже. Только документы нужны и характеристика.

– Скажи: у тебя что-то серьезное с Сергеем?

Лия взяла чемоданчик и плащ. Прижалась вдруг к двери и заплакала.

– Не надо. Побудь со мной,- с лаской уговаривала ее Полина Петровна.- А утром ты и Сережа проводите меня.

Лкя проглотила слезы.

– У него жена.

"Так вот кого он звал в бреду",- с тоской подумала Полина Петровна, что уже случилось непоправимое.

– Она укрыла его раненного. Бывает же,-как-то хотела объяснить обычным.

Глаза Лии мерцали из-за респиц.

– Я не жалею. Кончилось. Началось другое.

– Ты еще ничего не знаешь. Не говори так.

– Я слушалась и не говорила, что думала. Мне казалось, жизнь сильнее нас. Я не ошиблась. И прятаться не пойду, я хочу испытать на себе ее силу. Что есть, то и есть, то и надо в жизни, раз от нее.

Полина Петровна видела из окна, как Лия перешла улицу и скрылась в воротах.

"Куда я ее пустила!" - в испуге раскрыла окно, позвала.

Она, раздувая ноздри, неслась вперед, и ветер подгонял ее в спину.

"Ты уже ушла. Навсегда!"

Она свернула в переулок и пошла быстрее, и ветер с лица бил под косынку.

"Вернись! Что ты надумала?"

А на улице ветер снова подгонял в спину.

"Не слушан никого. Он целовал ее".

"Целовал?" - Лия остановилась.

"Конечно же, целовал. Жена. Приедет и будет с ним целоваться. А ты?"

"Я?"

"Может, и с тобой".

"Скрывать и обманывать?"

Лия пошла дальше.

"А как же еще?"

"Она красивая?"

"Для него красивая. Муж ее".

"Муж?"

Лия огляделась. Стояла на трамвайной остановке.

Какой-то военный в задумчивости прохаживался: ждал трамвая. Лия подошла.

– Будьте добры, скажите, как мне скорее уехать на фронт?

Он мельком взглянул на нее, ответил:

– Я расскажу. Сам дрался на трех войнах, в общей сложности пятнадцать минут. На первой - проломили голову, на второй - чуть не оторвали ногу, на третьей, на финской, недавно,- снял перчатку и показал левую беспалую руку.- Это так же просто и страшно, как лечь на чурбак вон в том мясном магазине и попросить, чтоб тебя разделали.

Перед вечером Николай Ильич зашел к Полине Петровне. Сел на диван, положил руки на набалдашник трости.

– Ты успокоилась, Поля? В чем дело?

Она подсела рядом, свежая, пахнущая земляничным мылом после ванной.

– Ты о Серафиме?

– Да. О ком же еще?

– Я хотела сказать тебе про твою дочь. Она собралась на войну.

Николай Ильич помолчал, подумал и, повернувшись к Полине Петровне, тронув ее руку, сказал:

– Пока твой сын здесь, никуда не денется. Я спокойн _ ц отнял руку.Так какие тебе чувства выразила Серафима?

– Плела про какую-то ложь, от которой легче комуто провалиться, чем на суд взойти. Змея белая!

– В каком смысле?
– точен был Николай Ильич.

– Тело ее. Красивая баба, здоровая, притворяется и лжет.

– И ты вспылила?

– Гадина. Просила меня убить ее.

– Что, убить просила?

– Да так, болтала. Тошно ей. Тридцать шесть лет бабе. Топор, говорит, на кадке. Слева дверь. Меня что-то удивило.

– Что?
– вздрогнул слегка Николай Ильич, и какаято смутная догадка поразила его и испугала.

– Я не пойму,-в задумчивости проговорила Полина Петровна, глядя в пол.Я не пойму, Николай Ильич, дорогой,- обратилась она к нему словно бы с мольбою.- Мне кажется, у моего мужа с ней что-то было.

Она сказала, что готова поползти за ним по грязи на край света.

– Вон как! Ползти готова. За человеком. Он бы сказал тебе, Поля. Такие люди не живут с ложью. Не могут. У нее кто-то другой. Когда ты едешь?

– Рано утром,- ответила она, счастливым взглядом поблагодарила его.

Николай Ильич встал, взял ее руку и поцеловал.

– Да и ты, разве бы любила его и ждала? Вы такая пара. Все это ползает перед вами. Страдание укрепляет сильных, чтобы повергнуть ничтожество. В этом смысл и высокая вера страдания.

Будильник разбудил Полину Петровну.

Рассветом мутнела тоска.

Она освежила лицо под краном.

Быстро оделась: кофту теплую и шаровары подниз, сверху юбку и гимнастерку затянула ремнем, завернула ноги в байковые портянки, натянула сапожки.

Поправила волосы перед зеркалом, слегка попудрилась и помадой едва-едва подкрасила губы.

"Скорей бы". Хотелось скорее уехать, и знала, что с сыном не простится: тяжело, невмоготу на душе.

Прошлась по комнатам. Остановилась перед столом, Вытащила из-под стекла карточку мужа. Молодой, будто подмигнул и улыбнулся ей. Не просил чайку. На земле своей сражался.

"Неужели не увидимся?
– прижала к груди карточку.- Вот и все".

Надела шинель, завязала вещевой мешок и спустилась вниз.

Подошла дворничиха.

– Уезжаете?

Полина Петровна написала, сидя на скамеечке, записку.

"Сережа!

Прости. Я не смогла.

Мама".

Вырвала из блокнота листок. Написала адрес.

– Как-нибудь передайте. Сыну - в госпиталь. Тут, недалеко,- попросила Полина Петровна дрогнувшим горем голосом.

– Нс беспокойтесь. Я знаю.

К воротам подъехала крытая старым брезентом машина. Шофер помог Полине Петровне забраться в кузов.

– Прямо,- сказала она.

– А к сынку?

– Уже.

Запахнувшись потеплее в шинель, села в угол, к ящикам.