Чтение онлайн

– Уж и рассерчал.

– Что рассерчал? Заметил.

– Так я же к разговору.

– А я к чему? Язык у тебя змеиный, бесстыжая!

Как ты меня у своей каморки позорила? А сейчас чайку скорее. Хоть осознала, и то сдвиг.

– Потрясенная я, Алексей Иванович. Под вилами занесенными, как на плахе, птенцом лежала. И зачем убегла? Из-под вил - сюда, да к трактиру. Вино люди пьют, едят, музыка играет, а я возле лошадок греюсь. "Лошадка, милая, скажешь, унеси меня за моря, за гора..."

Вздохнет, слижет с лица слезки мои: сама-то до могилы впряженная. В эту комнатку милая женщина привела.

Эти окошки с теми-вон за дорогой, и стрепулись. Там елочка в огоньках. Опять вино и музыка, яблочки заморские. Все одинаково вдыхаем, и жилочки одинаковые, да сосут разно. И что толку во всем, Алексей Иванович?

Век не переживешь-деньком снесут, и остальные на очереди. Не заметим, как и наша подойдет.

– Дела остаются. Хорошие надо дела оставлять.

Жить честно. Бесчестное грабит жизнь. Пограбили и твою.

– И среди хрустальных стен вина налакаются, с бабой поспят. А что еще? И сами не знают. Островком жизнь-одинока: кругом пучины безбрежные. Нет берегов и дна нет. Ничего не наносишь, не нароешь.

– Голову себе заморочила.

– А не так ли?

– Так - не так, а печку топи.

Стройков допил чай. Серафима еще налила.

– Ко мне-то не заходил?

– В твою каморку, что ль?
– Стройков положил на ладонь кусок сахара-рубанул ножом.-А почему, собственно, я к тебе заходить должен? Родня мне какая или любовно мы соседями жили? Я твоего Астафия и схоронил, и по-людски поминки у себя дома устроил, а ты, разлюбезная, как вела себя?

– Все серчаешь.

– Паскудная баба. Вот так!

– Да забудь, Алексей Иванович.

– Умоляешь?

– Глафира как поживает?

– Ничего. Как все. А из подвала ты напрасно ушла.

От бомб хорош. Безопаснее.

– Забота какая о паскудной. Спасибо.

– Не ной,- строгим взглядом остановил Стройков.

– Я же безобидно.

Стройков подул в наполненное чаем блюдечко.

– Любовник-то на фронте или навещает еще?

– Какой любовник?

– Твой.

Серафима усмехнулась.

– Вот же привязался. Хоть разорвись, а доложи.

Вон богу не докладывают - творят. А я, стерва, я должна, вроде как мне позор поласкаться. Уж в самый уголок заползла, хворая, никому не мешаю. Это хорошо, тогда рубашку на себе порвала, а то ножом бы себя полоснула: остервенела. Люди удержали. Так в чужое-то лезть, выволакивать. Когда скотину волокут, страшно смотреть, а человек если сорвется, с него законы не спрашивай. Он же, после той занавески, спокойно по улице шел. А ты по кустам шастал. Видела. И в подворотни заглядывал. Кого-то ловил. Я тогда сама бы тебе сказала. Да чего-то испугалась. Придет, бутылочку принесет. Что же, мне караул кричать?

– Я его не трогал. Сам метпулся.

– Любовь-то, она простенькая, как девочка. Ее, милую, жалеть и беречь. А нам что досталось? На ураганах все соломки разнесло.

– Оно так,- сказал Стройкой.

– Каждому своя пустошка отмерена. Что посеешь, то и пожнешь. А мою, Алексей Иванович, злые люди засеяли. Слезами-то глаза выжгла. Ничего-то уж и не вижу. Как слепая. Слепой-то и подсеяли. Горькое-то никто не хочет жрать. На -тебе! Вот ждала: на сгорелом травка взойдет, вот зацветет. А колосок какой? Головня.

Не ты ешь, а она ядом ест. Ко мне тут женушка Елагина заходила. Ей всякая услада доступна, только помани.

А я поманю - и ничего нет. Пуще хвораю. Кровь моя холодная. Солнышка над моей жизнью не было. Вон Астафий-то, как тетерев с зимы, и затоковал возле Феньки. Бывало, она поздно от тетки идет, а он в олешнику караулит. Раз подкралась я, сзади, за космы схватила - да об ольху лбом. Сама-то верть - и на тропку.

Домой прихожу, а он сладко так спит. А кого же это я лбом об ольху? На другой день, слышу, мужики у амбара разговаривают: "Никита встать не может. Вчерась, говорит, вечером метеором в лоб его звездануло". Вот кого.

Стройков засмеялся.

– Так Никиту?

– Тоже, тетерев... А Жигариха на фронте, подлая?
– спросила Серафима про Феню.

– Ты полегче выражайся,- сразу охмурился Стройков.

– Запутала, замутила троих и тебя - четвертого.

Конь-то, поди, с копыт сбился. Куда занесло!

– Полотенцем ты, как светлой душой, позвала.

Ночным льдом отлили ее глаза - на миг просинились.

– Гляжу, мужик у колодца купается. Обычаем позвала. Или все серчаешь?

– Вот так. Идет к тебе. Чем грозить-то.

– Мое это, личное, как чулок на ножке: хочу сниму, хочу нет.

– Плачешь, а свое жнешь.

Стройков встал, перекинул через плечо шинель. Серафима неподвижно сидела, освеченная зеленью гераней.

– Спасибо за чай,., И солнышко тебя не грело, говоришь.

– Вдумчиво слушал.

– А как же. Прорубь ты холодная, прости, или очень распалилась с чего-то. Солнце горячо, а своя печка жарче. Тараканы-то не шуршат? Жаркую тьму они любят.

– Куда же ты?

– К адвокату напротив. По Митькиному делу просили.

– Любовью - любят, любовью - губят. Все тут и дело.

– Говорит, Астафия-то он убил.

Серафима, пошатнувшись, села на кровать, расцепила ворот кофты.

– Замучили! Сил моих нет.

– Что, опять?
– подхватился Стройков.- Да я пулей!

Стуча каблуками сапог по мостовой, перебежал улицу, Скрылся за воротами двора, отдышался.

"От бомб так не бегал. Сил у нее нету",- он выглянул из калитки и снова скрылся. Сел у теплой стены на скамейку под сиренью.

Не ждал уж конца в изнурительной ловле: тянуло одно, а другое запутывалось, и самого водило над краем;

воскресало близкое в ночах и пожарах, куда провалом сдвинулась сторонка его с любимым лозовым кустиком:

эх, посидеть бы когда-нибудь с удочкой! И рядом тот кустик, да не приляжешь под тминный бочок, пока не заглушишь своими руками сверкучее жало в изгорелой, паркой от дыма дернине, сужденной и ему на сорванных бешенством ада окопных полях.

"С змеи кожа сползает, а змея остается,- подумал он, встряхнулся от дремоты.- А милка неспроста здесь".