Чтение онлайн

– Это же подло, Серафима. Что ты говоришь?
– с отчаяньем, что человек не понимал подлости, произнесла Полина Петровна.

– А какая такая жилочка захворает, если только чуть шагнуть? Демушка все тебе дал, да и сама в силах, ровно сноп, свою жизнь поставила. Не умерла бы при шажке-то. Я за него на край света поползла бы, а ты на шажок себя пожалела. Демушка милый, он и мне воли дал, и красную косынку, а любовное тебе. Я что же, любовного не хочу, а ты совестью попрекаешь. С совестью ты шажок презрела, а я без совести по грязи бы за него поползла.

– Ты что же, любила Дементия Федоровича? Про любовное ты говоришь.

– Какое любовное? Любовное разве в том, как ты думаешь. Он меня девчонкой до моста провожал. Но темной улице, с углом ледяным трактирным, он один, Демушка-то, словом светлым утешил. Не знать тебе его в темноте моей,- приложила Серафима руку к груди.- Ушло. Вздохнуть нечем. Лжи хочется, да такой, что легче кому-то сквозь землю провалиться, чем на суд взойти.

– Какой суд? О чем ты?

– А нам всем суд и всему свету.

– За что же всем?

Она закрыла глаза и снова раскрыла мраком.

– Бога убили. Убийцы мы.

– Ты видела?

– В тетрадке Астафия. Может, сгорела в огне.

Полина Петровна поднялась.

– Вот ты какая гадина!

– А хочется.

– Провались ты сама!

Серафима уползала и уползала под одеяло, скрылась совсем.

– Убей! Убей!
– проговорила она.- Топор на кадке.

Слева дверь.

– Такую мразь лечить обязана.

– Полечи, полечи.

Заворочалась и стала выползать из-под одеяла, как из кожи старой, отлинявшей белая литая змея.

Полина Петровна опомнилась возле дома. Заслышала какой-то стук. Оглянулась. Николай Ильич, постукивая тростью, догонял ее.

– Что случилось, Поля? На тебе лица нет.

– Ради бога, не называй ее. Не хочу говорить и слышать.

Вечером Сергей отодвинул доску в заборе и пролез на улицу. Быстро подошла Лия, в пальто и в платке, затенявшем ее лицо.

– Неужели это ты, какое счастье, Сережа.

Они перешли улицу и сели на скамейку в садике старого дома. Рядом сарай раскрытый. Там на старом брошенном диване сидели двое - мужчина в пижаме и женщина в белой кофточке.

– Елагин, будь любезен, закрой хату,- попросил мужчина Сергея.

Сергей закрыл сарай.

– Я должен сказать тебе, Лия...

Она ближе подсела к нему, оглядела его лицо и улыбнулась.

– Ну, говори.

– Прости меня. Не для того, чтоб быть с тобой, а что нельзя уже. Там, за фронтом, жена у меня.

– Зачем ты мне это сказал?
– удивилась она.- Ты не стал чище и выше. Ты всегда был чистым и высоким для меня. За то и люблю. Гордись: нравишься двоим.

– Как я люблю тебя!
– пораженный, произнес он.

– А ее?

– И ее. Ну, как же. Женою назвал.

Они со слезами смотрели в глаза друг другу.

– Как скоро,-сказала она.-Стала соперницей и чуть ли любовницей твоей. Что ж делать? Я жить без тебя не могу.

– Я люблю тебя, Лия.

– И я. Но уже не то. Что-то снялось и улетело. Значит, так надо.

Он взял за плечи ее, прижался к ее груди, проговорил:

– Я же люблю тебя.

Она поцеловала его в голову и поднялась.

– Что-то улетело, Сережа. Найду в полях, что меня ждет. А не найду, что будет. Прощай, милый мой, прощай.

Она пошла по улице. Сергей глядел ей вслед.

"Лебедь, лебедь ты мой прекрасный".

Он, как-то ломаясь на костылях, взмахами словно полетел за ней.

– Лия!

Она остановилась на уголке, посмотрела на него.

"Нет, нет. Надо родиться заново",- и угол отсек ее от Сергея.

Он снова увидел ее вдали, перед башней Донского монастыря, как бы склонялась и склонялась женщина в платке, опускалась под бойницами.

Полина Петровна поставила на плиту чайник. Подошла к окну. Радужной влагой парило из гущи вековых лип. Шуршала, плескала и звенела дождевая капель.

А вдали еще мокли облака над крашеными крышами в садах по луговому угорью.

"Какой лжи она хочет,-втравились в сердце слова Серафимы.
– И откуда такое?"

Если бы знал лжец, что тут же сам провалится за ложь, не было бы и лжи.. Но потому-то лжец и смел, что знает: чем чудовищнее ложь, тем тяжелее правде размести ее. И страшнее для него лай собаки за закрытой калиткой, чем все проклятия, которыми грозит правда с плевком лжеца на своем лице.

"Да как же можно!" - подумала Полина Петровна.

Вот и все, что могла, негодуя, подумать.

Но так и копится в мире гнев и ненависть, рождающие из бессилия силу карающую, и так выходит, что лжец сеет семя погибели своей.

В прихожей раздался звонок.

"Она!-решила Полина Петровна, что Серафима пришла: не отбесилась.-Тряпкой ее",-лишь вздохнула: не позволяла совесть, отличая достойное от дурного.

Открыла дверь. Лия стояла с чемоданчиком и плащом на руке.

– Лия! Ну, заходи. Как хорошо, что пришла. Кудато собралась?

– К Вале Звонцовой. А на самом деле...-не договорила.

Полина Петровна провела ее на кухню. Лия поставила на стул чемоданчик и положила плащ.

– Куда же, если не секрет?- спросила Полина Петровна.

– Возьмите с собой.

– На фронт? Не имею права.

Полина Петровна поставила блюдца и чашки для чая.

Лия сняла косынку и показала подрезанные под затылок волосы.

– Зачем же? Такие красивые,- пожалела Полина Петровна.

– Я все равно уеду.

– Что-то случилось?
– подсказало материнское чутье.

"Неужели из-за Сергея? Какой-нибудь пустяк. А потом не вернешь".

– Ничего, ничего,- успокоила Лия.- Чуть не уехала.

Машина остановилась. Солдаты замахали мне.

– А кто слезки утрет?

– Я не боюсь.

– Ты не представляешь. Как тебе объяснить. Война не для тебя, и вообще не для женщин.

– А как же другие? Вы?

– Разве хорошо? Объясню тебе как врач. Мужчина в любви передает женщине как бы шифровку об увиденном и пережитом. Женщина разбирает ее и, что необходимое, самое нужное, оставляет в наследство детям. Чем сильнее, шире и прекраснее мужчина душой, тем точнее его шифровка. Ведь цель природы рождение и обновление-жизнь, а не тупик. Не разрушай себя, глупенькая...