Чтение онлайн

Он молча сел на табуретку перед столом, не взглянув на Строикова: ничего хорошего он не ждал от его приезда. Понял, что-то случилось, раз вспомнили вдруг о нем.

– Жену твою видел недавно. Одна живет,- сказал Стройков.

Понуро сидел Митя. Только стол разделял его и Стройкова. А казалось, сидели они по краям большого поля, через которое запрещен проход. И вот с того края, где был Стройков, доносился его голос.

– Кое-какие и новости на хуторе.

Митя вдруг с жадностью глянул на папиросы.

– Кури,- сказал Стройков.

– Разреши одну.

Митя зажег спичку. Рука чуть тряслась. Закурил, и дымок папироски обдал тоскою напоминания о прежнем. По утрам особенно пахуч дымок, потому-то и вспомнилось сырое от росы в шафрановом солнце крыльцо и пар над лугом, и это прошлое перешло в мечту, которую, может быть, встретит он в будущем.

– Меня всякие новости теперь не интересуют,-сказал Митя.

– Что так?

– Растрава одна.

Листок бумаги и карандаш лежали перед Стройков ым.

– Списать что-то с меня приехал?
– спросил Митя.

– Жалел я тебя, когда тебя везти пришлось,- чуть в сторону отвел разговор Стройков: хотел еще что-то понять, приглядеться, прежде чем брать за душу страшным подозрением.

Митя усмехнулся.

– Помню, как жалел. В уборную под револьвером водил.

– А ты что же хотел? Не водил бы я тебя, свои бы деньги пропил, а то ведь казенные. Да за это прежде кнутом на каторгу гнали. А тут еще, гляжу, кажется, с маслом вас кормят. Совесть-то была, когда в горло лил?

Народную, кровную копеечку пропил. От себя ее отрываем детей учить, заводы строить. Вон какая землища!

Засеять, одеть, накормить как следует и уберечь ее от врагов. Ведь растерзают-под ворота к Михельсопам пойдешь... с протянутой рукой. Свое советское - беречь надобно. Свое!.. Вот и подумал бы. Ведь тебя, щенка, десять лет на эту самую кровную учили. Здесь отрабатывай пропитое. И еще вернуть, по совести, должен бы за школу. На хрена же деньги потратили, раз ты главному не научился. Честности! Себя и Еипи и никого более.

– Да, это так. Нс оправдываюсь и никого не виню.

Прежде чем кого винить, надо сто раз отмерить с териением, и то ошибиться можно. Вина лишь за вину, а с чего она пошла, на это и меры не хватит до самого дна промерить.

– Знакомая песенка: винить жизнь. Так живи, чтоб потом не искать вину в своей жизни.

– Знать бы, где оборвется.

– Ты будто не знал.

Митя в пальцах растер жарок окурка.

– Кто что знает?

– Или не знает, что творит убийца? Жизнь не вернешь, а руки не отмоешь. К стенке вон! Не смей так говорить.

Митя посмотрел на листок бумаги, на карандаш в руке Стройкова: сейчас начнет, погонит, как в сеть, про которую узнаешь, как запутаешься в ней... Где эта сеть?

Где?

Митя опустил голову.

– Что ж замолчал?
– спросил Стройков.

– Зря болтать-то,- со злостью на себя сказал Митя.

– Не зря, а по делу.

– Что по делу? Что еще?

– Не психуй. А говори, как говорил, тогда толк будет.

– Толк с прибавкой.

– Смотря какой толк. А то... Помнишь, старый топор у вас куда-то делся?

– Л какое.тебе дело до чужих топоров?

– Надо.

– Нашли?

– Кого?

– Топор. Топор наш. Клейменый ведь был.

– Нашли Желавина. Топором зарубили.

Митя локтями уперся в колени, сжал голову.

– Так я и знал.

– Что знал?

– А что нашим топором поморочили.

– Что же не сказал тогда?

– Так ведь это теперь легко говорить. А тогда только мутные страхи были. Отец на кладях топор забыл. Пошел я. А топора нет. Кому он нужен, клейменый-то? А тут прямо как подгадано было, в тот день и Желавин пропал.

Затревожились мы. Так сделают, что и не расхлебаешь потом: за этот топор и сгниешь. Боялся отец, что меня потянут.

– Кто ж невиновного потянет?

– А вот приехал же... Только сразу скажу тебе: если бы я Желавина убил, топор бы не нашли. В омут и не плеснулся бы.

– Так ведь всплыл.

– Потому что не я его прятал... А где всплыл? Это даже интересно.

– В одном разговоре. Да и сам ты подтвердил, что разговор не пустой. Вот записал: "...Так я и знал". Твои слова или нет?

– Мои.

– А когда топор пропал?

– В тот самый день утром.

– А вечером где ты был?

– На речке винцом баловался. Только ты зря мозги-то мне крутишь. Я тот день хорошо помню.

– А где отец находился?

– Тогда бы ты его и спросил. Я за ним не следил.

– Ты сказал, как подгадано было, в тот день и Желавнн пропал. А откуда ты знал, что пропал он?

Ведь вечером еще не знали, что пропал. После стали искать.

– Вот после-то с топором все и представилось. Л что, если топор наш не так просто пропал? Тут любой забеспокоится.

Стройков почувствовал, как след, казавшийся ему верным, вдруг замелся перед ним.

Глаза их встретились и опасливо разошлись. Один не хотел признаться, что не нашел вины, уже предрешенной.

Другой боялся, чтоб случайностью какой не запутать себя, и был настороже, стараясь уйти от опасности, неизвестно с какой стороны крадущейся к нему.

Митя взял папиросу н не успел закурить, как Стройков спросил:

– С чего твой отец так кончил?

– Про это я и сам хотел бы знать,- ответил Митя и с торопливостью закурил,- Я тогда, как увидел отца, как он на березе замерз, так и ужаснулся перед жизнью.

Жуткие в жизни сторонки есть. И Желавина вон убили.

А тут еще более всего нагляделся. Она меня на "трату пустила, жизнь-то, и готова в последний расход пустить...

Кто про топор-то, Фенька сказала?
– решил он завести Строикова в свои дебри. Но, как это бывает иногда, то, что хотят скрыть, как раз скорее и запримечивают. Так запримечивают гнездо птицы по ее назойливости, с которой она кричит и вертится, на себя отвлекая взор и шаги идущего к гнезду человека,-Подлая!
– добавил Митя.