Чтение онлайн

– За что же ее подлишь?

– Про топор сказала, меня сгубить. Ведь она сказала? Больше-то некому. Ей воля нужна. Со мной жила, а другого ждала.

– Кого же?

– Сама не знала, а ждала.

– А зачем тебе тогда топор понадобился?

– Отстань, Стройков. Если бы я или отец топором стукнули топор бы дома был или спрятали куда подальше. Сказал я уже. А то тревожились, может, в чьихто руках, и так его прихитрят, на нас след и наведут в случае чего.

– Ты говори, что спрашиваю. Зачем тебе тогда топор понадобился?

Митя усмехнулся с кривью в губах.

– Убить Желавина хотел.

– Я что, смеяться сюда приехал? Серьезное дело, а тут, понимаешь, шутить вздумал.

– Так, может, я тебе правду говорю.

– Ты что,серьезно?

– Сам вот не веришь, а ловишь. Разговор-то пустой.

Воздух топором рубишь... А тогда топор мне понадобился - в лавке ""Р01' подровнять: плохо дверь закрывалась. "Приду и подправлю",- отец сказал. А я говорю:

"Что тебе ходить, сам все сделаю".- "Поди, говорит, на клади: топор там забыл. Там возьми". Пошел я, а топора нет. Вернулся, Феня мне и говорит: "Отец сказал, что сам в лавку придет".

– И пришел?
– подторопил Митю Стройков.

– Да.

– Каким же топором ровнял?

– У него другой был.

– Такой же?

– Да.

– И клейменый?

– Да.

– Плотницкий топор?

– Да.

– Л дрова чем рубили?

– Колуном.

– А почему для рубки дров новый топор появился?

– Тот пропал, я же сказал.

– Так пропал колун, а не плотницкий топор. Разница! А ты сказал: "такой же"... Выходит, колуном отец кладки-то делал. А тебе колун понадобился порог подровнять. Чего-то вы на колуне сошлись?

Так, почти незаметно, обошел Стройков и неожиданно как ударил:

– Колуном и убит Желавин!

Митя не сразу сообразил, что случилось: страхом затмило его. Он снова уперся локтями в колени и сжал голову.

– Я и сам думал,- произнес он заглохшим голосом.

– Что думал?
– торопливо гнал его Стройков, чтоб не опомнился, не встал Митя: надо было быть жестоким, не упустить бы уже близкое его признание.Живо отвечать!.. Что думал?

– Что он убил.

– Отец?

– Да... Когда уж замерз он, так я подумал, страхом страшнее смерти его к той березе загнало.

– А за что убил?

– Не знаю.

– За часики? Часики на руке были. Часики с убитого снял.

Митя вскочил с табуретки.

– Врешь!

– А ты откуда знаешь?

– Врешь!

– Может, вдвоем и убили?
– со злостью сказал Стройкой, боясь, что сейчас самый момент упустит.

– Не за часики, а за меня.

– Почему за тебя?

– Блокнот Желавина на бережку нашли. Там на меня кляуза была... И не только на меня...

– А где блокнот?

– В печке сожгли. Вот и все... Только часики отец не взял бы. Это ты зря.

– Жизнь загубил, а то какие-то часики.

– Подлеца убил.

– Попридержи язык: разошелся.

– Я тогда и подумал, про колун-то и спросил у отца.

Вижу, нет колуна. Вовсе и не нужен он мне был порог подровнять. Заподозрил неладное. Да только не верил, а думал так, отец убил. Самое ты мое затаенное из души вынул.

– Червяк!

– А червяку-то поверил!
– с какой-то отчаянной дерзостью сказал Митя.

Глаза его с расширившимися люто зрачками мерцнули по-волчьи: хоть пропасть, а поторжествовать своим презрением к страхам, которые сулили ему его слова.

* * *

В утро праздника, казалось, вступило в мир само добро с красным солнцем. Под синим небом, как на зеленом острове, расстилались снега скатертей на столах, выставленных в сады и в тень лип за дворами.

Тихо на току, ни души в полях.

Все наряжались и готовились к встрече гостей, спешивших на праздник по близким и дальним дорогам: тещи, зятья, кумовья, свояки, невестки - все, кто хоть чуть роднился с хутором и знался дружбой, шли и мчались сюда,

Когда-то из села за рекой доносился от церквушки звон колоколов. Давно уж молчит ее колоколенка: нет больше певуче-ясных, с быстрой просеребью в отзвоне колоколов и с буревым гулом в замрачнсвшеи меди большого колокола; лишь зазвончпк остался. Привесили его на ветлу; небольшой, тонкоголосый, прежде начинал благовест, а теперь по зорям будил на работу.

Но вот зазвонил, зазвонил, сзывая всех на праздник.

Отдавался звон из лесов, казалось, и там трезвонили колокола.

Звонила тетка Фсни - Анфиса.

– А что ему на радостях наших молчать!
– кричала она, распаленная этим звоном, и все смеялись. Вот бедовая!

Одной пз первых она и пришла на хутор. Кумачовая кофта на ней, новые ботинки. Надела их перед хутором:

берегла московские ботинки, такие тут не найдешь, желтъге, па каблучке с высоткой.

– С праздником тебя,- войдя в избу племянницы, сказала Анфиса и поцеловала Феню.- С успением, ягодка ты моя горькая.

– Хоть на праздник-то помолчите, тетя. Тошно от всех этих разговоров.

– Не с разговорами, а с жалью к тебе.

– И жаль не нужна мне.

Анфиса села на лавку, притронулась платком к и; а зам.

– Загубили жизнь два этих ирода. Праздники у людей, веселье, а наше веселье горем засушено. Ни мужа, ни хозяина, семья, как колосок, осыпалась. Сгореть бы ему, окаянному, соломкой быстрой.

– Помедленнее бы надо.

– Хоть как, а чтоб глаза его не видели, мучителя этого и убийцу,

– Не убийца он.

– Ты больше людей знаешь.

– Знаю.

– А коли знаешь, то и помолчи, надсмейся над ним.

Надсмейся, золотко ты мое... Что знаешь-то?
– притаенным голосом спросила Анфиса.

– Мне тоже тюрьма будет, как скажу.

Анфиса к двери подкралась и приоткрыла ее. Никого пет.

– Ошалела ты, девка, про такое говорить.

– Все надо испытать в жизни, тетя,- посмеиваясь над испугом тетки, сказала Феня.

– Радостное надо испытать и попить из хрусталя, как люди есть радуются и испивают лилси жизни на бархатах дорогих... Так что знаешь-то, скажи?

– Ничего. Пошутила. Праздник!!. Настроение веселое, вот и пошутила.

– Гляди, не дошутись, а то за такие слова и двери своей не сыщешь, как запишут.

– Да пошутила же, говорю.

Феня со смехом дунула в утюг, искры посыпались.

Стала гладить кофту.

Праздновать собирались с соседями. Хотел Кирьян куда-либо закатить с ней на Угру, да разве уйдешь из дома от гостей и веселья.

Съезжались гости к Стремновым, садились с хозяевами по своим застольям. Пока так, а потом все смешаются с соседями.