Чтение онлайн

– Далеко так не надо. Только я должна слышать, а то Митя убьет, как узнает.

– Теперь с тобой. Никто не тронет.

– Со мной, как с бедой. И чего ты связался?

– Слаще счастья эта беда.

– А как от меня накривь твоя жизнь пойдет?

Рука его, поглаживая, успокоила Феню, что и забыла про все, заснула.

Заснул и Кирьян,казалось, на минутку.

Что так рано закричали на хуторе петухи? Не рано, время счастья быстро летит.

Карминно прожигалась сквозь кусты заря. Спит Феня. Волосы подзолоченные, как цветы мать-и-мачехи.

"Как же такую тебя не любить? Любить и молиться на тебя, что ты такая",- проснувшись, глядел на нее Кирьян.

Она раскрыла глаза, потянулась, зажмуриваясь от зорьки.

– Снилось мне, будто ты мне про любовь говорил.

Так хорошо. Слов будто не слышу, а все понимаю.

Но пора расставаться, а то люди увидят.

Она поднялась. Пылинки сена задымились в полосках зари.

– Когда еще увижу тебя?
– спросил Кирьян.

– Завтра... Вечером.

– Правда?
– рад был он, что так скоро увидит ее.

– Только не здесь. К дальней пуне приходи. Прятать надо счастье.

Она сползла с сена и выскользнула из-под кустов.

Росистая рань радостью обдала ее.

"А я, дура, тоску на свою жизнь нагнала. Вот какая она!" - подумала Феня и с быстрой легкостью выбежала ра дорогу. От изб вдали туманно просеивались потоки утренних теней.

Дальняя пуня - сарай для сена, стоит на круче берега в ольховых дебрях, под которыми скрыта размытая половодьем пойма, заросшая крапивой, смородиновыми и черемуховыми кустами в буреломе.

К воде тут не подступиться, и лишь с того берега напротив промята в траве тропка к глубинке, завораживающей тихой тьмой.

Сено в пуне заложено в запас до весны, луговое, с донником и клеверами. Ворота крепко заплетены ольховником - не пролезешь. Да и кому охота забираться сюда?

Страх перед людьми, что люди узнают, гнал сюда Федю, в эту глушь, где думала до какой-то поры затаить от гомона и сплетен свою любовь.

Небо к вечеру нахмурилось.

Северный ветер разносил сырой запах ненастья, напоминая о близкой осени.

Феня уже пришла, а Кирьяна нет. Жутко тут одной.

Скрипят над кручей ольхи, а кажется, кто-то на телеге едет. То вдруг заметила она куст под сосной - показалось: человек сгорбленно сидит.

Тот берег луговой, светлее. Чернеет с блеском воды глубинка, а перед ней обрывается тропинка, и кажется Фене - кто-то был там и пропал, и лишь тропка осталась памятью о следе... Раздался стон от реки. Страхом обожгло сердце Фени. Хотела она бежать. Но завидела Кирьяна, как он торопится к ней, и все страхи ее прошли...

У пуни, как показалось Кирьяну, ветелка качнулась.

Из темноты вышла украдкой Феня. И сразу обнял ее. Задышала, пригреваясь. Знобило ее от росы и от этой притаенной от людей, как украденной, встречи.

– Прости. В лесничестве задержался,- сказал он.

Посмотрел на небо - клубились тучи.

Он расплел несколько ветвей в воротах пуни.

Приоткрыл воротца и помог Фене забраться наверх.

Потом сам забрался.

На лугу запах сена, разбавленный ветром, легче, прозрачнее. А тут, в пуне, гуще, дурманнее, жарче пылает позднее лето, особенно ночью, когда влага нахлынувшего росного воздуха как бы воскрешает в засохших травах память о цветущих лугах.

Едва успели они забраться на сено, как по крыше закрапал дождь сильней и гуще, и среди этого ровного, покрывшего землю шелеста раздался звенящий плеск дождя от реки. Тяжело зашумели олешники с пронзительно прорывавшимся скрипом.

Под крышу, где так душно, прорвалась сырость с пресным запахом дождя, травы и ольховых листьев.

К щелям словно кто лампу поднес - молния. Она еще далеко: нс сразу докатился гул.

Кирьян достал из кармана кусок ржаного хлеба.

Разломил его.

– Хочешь?.. Я только домой заскочил и сразу сюда.

– Как я боюсь за наше счастье, Кнря. Под рубашку бы его с куском хлеба, и уйти куда-нибудь темной ночью - для всех и пропал наш след.

– А чего ты боишься?

В щелях еще ярче вспыхнуло. Гроза шла в эту сторону.

– Бояться нам нечего,- сказал он и спустился поближе к воротам. Отсюда, как с высоты, видна была река. На миг озаренная молнией река зеленовато сверкнула из черноты.- Не чужое берем, а наше это, как сердце.

Кирьян доел свой хлеб.

– Вкусный. Мало только.

– Не знала, а то щец бы тебе принесла на свидание.

Они приютились напротив ворот в яме, вырытой в сене.

– Пока вот так, а потом избу срубим. Заживем с тобой.

– Не сули. Налюбиться бы вволю!

Короткий сухой треск раздался над крышей. На миг все заслепило огнем. Феня прижалась к Кирьяну. Он успел заметить, как зигзаг молнии пронзил реку до разверзщихся ее глубин, а там еще свои бездны и провалы открылись... И сразу черно стало.

Молния уже из отдаления осветила их: Кирьяна, который склонился над Феней, и ее лицо с призрачной дрог* нувшей красотой.

– Почему не вечна любовь, Кнря?

– Вечного ничего нет. Звезды и те гаснут.

– А мы - как искры костровые.

– Искры ветер метет, а человек и против злой бури стоит и шагает.

– Куда же шагает?

– К далеким сказкам.

– А какие эти сказки, Кнря?

– Честные, красивые и умные. И добрые.

– И долго еще идти к этим сказкам?

– Пусть дальше кажутся.

– Почему?

– Для терпения и веры в пути к ним.

– Правду ты говоришь или придумал все?

Кирьян лег на спину. Задумался. Взметывались по краю неба зарницы, желтые и багровые - отблески грозы, такой далекой, что из той дали уже не пробивался звук: он был слабее быстрого света.

– Говорим и думаем одно, а выходит совсем не так.

Я хочу жить, чтоб другим не было плохо от меня. А вот плохо.

Феня схватила его за руку, так хотела вдруг остановить его.