Чтение онлайн

Викентий попросил брата оставить их.

Антон Романович скрылся за дверью. Желавин с наганом бежал вверх по лестнице.

– В засаду!
– скомандовал Антон Романович.

Желавин вертанулся за штору у входа в оранжерейку.

Но тотчас выскочил. Помог барину забраться по отвесной лесенке в люк дозорной башенки с бойницами на четыре стороны и колоколом в вершине на дубовой балке.

Антон Романович, выбираясь из люка, занес ногу - штанина потянулась, и из-за голенища валенка коробочка вывалилась. Стукнулась об пол и раскрылась. Желавин схватил коробочку. В бархате, как в ночи, звездочки мерцали.

– Дай сюда!
– прошептал Антон Романович.

Желавин вознес коробочку в люк и отдал барину.

– Прикасался?-погрозил пальцем Антон Романович.- Гляди. Сгоришь!..

Викентий пригласил гостя сесть. Сам расположился в углу.

Гость сбросил бекешу. Такая же рубаха, как и у барина, холщовая, в огненных узорах шитья по груди и косому вороту.

– Так в чем дело и кто вы такой?
– спросил Викентий.

– Я...- последовал ответ.

Викентий вздрогнул и усмехнулся.

– Пардон, да уж не черт ли вы?

– Ваше продолжение. Некоторым образом опыт природы сделать человека еще сильнее. Один он не может быть в двух местах н, делая одно, делать другое. Пока что высочайший замысел, частью проверенный и давший поразительные результаты.

– Это что же, фокус или какая-то новейшая философия?-спросил Викентий, поглядывая на гостя с любопытством, не забывая заглянуть и в неясные цели его приезда.

– Сейчас все объясню... Как-то вы в трактире новогодней полночью, в присутствии гостей и проезжих, которых застала та полночь в дороге, да как н вас, сидящего в углу-вот в такой же рубахе. Зачем вам праздничная одежда? Вы князь. Потом вы поднялись и сказали, что Россия это мысль, идея, некий дух, создающий образ из своего духа - вечный смерч с озаренной солнцем н мраком бури вершиной. В тот час, когда вершина опадет и ослабнет, смерч исчезнет, оставит на поверхности обломки и кровавую пену к ужасу проповедников разных там демократий - виновников назидательной для потомства катастрофы. Вы сказали, что перед лицом катастрофы пусть замерзнет кровь на затылке проповедников. Сказали о катастрофе как о неизбежном, так грядущим раскаяньем заранее оправдывая лавочника с топором. Столь странная речь в новогоднюю полночь поразила меня. Она как бы на миг остановила праздничные возгласы в мире. Я почувствовал вашу силу и восторг, что есть человек, которого не покидают тревоги времени в его душе. Он один не поднимал бокал, а глядел в землю... В трактир я забрел случашю, гонимый предчувствиями, пе мог ликовать в кругу друзей, шел по улицам и увидел вдруг с перекрестка будто бы мрачный обрыв - в него и вошел, под своды, и был поглощен...

Вскоре вы уехали, продолжая путь. Я выбежал на дорогу и глядел вслед. Вы перевернули мою жизнь. Я бросил курс и занялся делами другими, продолжая ваши, проникшие в меня, мысли, Исходящее от вас вселялось в меня и еще больше поражало тайнами.

Викентий усмехнулся.

– Не может быть! Неужели такое бывает?

Он поднялся и выхватил из холодного шкафчика под окном плетеную корзиночку с бутылкой и антоновскими яблоками.

– Тогда не подняли бокалы. А теперь?
– будто шутя вглядывался в глаза гостя, вытаскивая бутылку из корзиночки и сжимая горлышко белой сильной рукой.

– Рано,- ответил гость.

– На самом деле...

Антон Романович высунулся из люка. Желания, опустив голову, сидел на полу за шторой. Вскочил и быстро поднялся по лесенке.

– А ну-ка, изловчись украдкой: погляди и послушай, что там,- шепотом подсказал барин.- Да, в замочину глядя, дыши тише, а то слыхать.

Желавин вылез из люка наверх и распрямился, расправляя иод ремнем рубаху, петухом взглянул на барина.

– Как же это, барин Антон Романович, подглядывать и подслушивать?

– Я разрешаю.

– А я вас не слушаюсь.

– Как это? Ты в своем уме?

– А так. Барину Викснтию Романовичу подчиняюсь.

Его воля, а не ваша. Хоть раскаленной кочережкой меня пихайте, не поможет. Он вперед, а я со спины его предохраняю.

– А меня? Пусть гибнет Антон Романович. Куда бельма отводишь, куда, бестия. Договаривай!

– Сперва его, а потом вас.

– Значит, брат милее? Отвечай. На люк закрою, пока не ответишь.

– Я в дозоре. Не нарушайте.

Темновато и студено в башенке и слышно, как ветер стружит по кровле. Бойницы в срубе закрыты от стужи мхом. Колокол заиндевел. В углу корзины с мороженой рябиной.

Антон Романович, в сторожевой шубе и в шапке, поднял руку к колоколу и опустил, разрешая вопрос.

– Равны для тебя!

– Да вы и сами шибко бегаете. Помните, как я к вам после речки подскочил? Голый, голый-то я был,- напомнил Желавин, как вылез он из речки на бережок, одежду свою не нашел и голый вышел к дороге, когда стемнело. Барин в тележке ехал, дремал. Тронул его Астафий.-А вы, вы барин Антон Романович, с тележки-то и бегом. И коня бросили. А разве Викентий Романович бросит? Когда конь зимой под лед провалился, и гриву вырвал, а не пускал.

– Хватит, хватит, разговорился. В дозор иди.

– Вы же сами просили ответить на ваш вопрос.

Я и коня привел, голый весь, комарами искусанный.

А вы в другое окно выпрыгнули. Я же за вами поОег и объяснял вам, что коня я привел. А вы и пижамку скинули: пижамку-то я поднял, а ваш и след простыл, только искры из пяток и треск полем. Я и пижамку вашу принес Викентию Романовичу. Он же не выскочил через окно, а спокойно вылез и про все расспросил. А я и присказал: "Если от испугов где коня, где тележку оставлять, то все другим и достанется". Барин мне, не сходя с места, за такую присказку золотой дал.

– Слышал, я сказал: равны для тебя. Не пререкай!

Желавин спустился по лесенке вниз и за шторой сел на пол.

– Астафий!
– прошептал из люка Антон Романович.

Желавин поглядел вверх. В пальцах барина сверкал золотой.

– Равны, так равны.

Желавин отвел глаза.

– Нет, барин. Не последний пес, чтоб за кость от своих ворот бегать.

Барин произнес сверху:

– Молодец! Дороже золота присказку тебе оглашу:

служи, да ум свой не показывай.

Желавин сошел вниз-в небольшой зальчик-и лег на лавку у печи. Подальше от барских разговоров; за один и ничего, а за какой и в болоте сгинешь.

Он повернулся к печи спиной и закрыл глаза.

"Сбежать бы куда. А куда? В Сибирь ежели, подальше",- и представил себе избу над хмурой рекой и молодку-жену, несущую к столу чашку с горячими щами.

Желавин разжмурил глаз, посмотрел на дверь, за которой беседа шла. Гостя он в трактире видел: каждый раз, когда приезжали, замечал его в уголке, с газетой сидел у самовара. Студент вроде бы? Да нет. Желавнн чуял его взгляд, как бывает, кажется в лесу, будто кто из-за дерева подсматривает. На самом деле или так что, а бывает. Желавин виду не давал. С дороги, поедая трактирные щи за столом, весело, со здоровым деревенским удовольствием оглядывал всех и гостя с газетой, будто не отличал. Да не будь Астафий Желавиным, если не определил бы занятия этого человека:

шпик из участка.

Подальше, подальше от всего.

Печь грела спину, пропитывала кожу теплом.

"Бежать, бежать бы куда". Куда по холоду, но снегам, по деревням унылым. Зачем? И тут теплишко, а что другое не найдешь. По судьбе не положено: наперед угадывал. Не вздыхал. Подремывал, глаз разжмуривал,глядел на дверь.

Метелица вспархивала по саду, вспугивала пичуг из домика среди вишенника - лубяного теремка с кормушками. Тинькали синицы в синих платочках, тяжело взлетали сороки, чекотали, сугробы в узорах от их следов крестиками и строчками. Длинными вертлявыми хвостами расписывались на снежных полотнах.