Чтение онлайн

Стрижами пролетели годы с тех пор, да что-то переметывалось из метельного яверя, поглядывало недобрым глазом, письмом желавинским приблизилось и скрылось, оставив пометину топором - след, утонувший во мху трупной рваниной, а недавно продрался из-под ржавистых корешков, оглоданный червем.

Жил без семьи Лясин. Работа была его беспокойной спутницей. Любил в праздники посидеть у костра на опушке, спечь в жарких углях картошку, чай в котелке заварить. Небеса, просторы раздольные.

Среднего роста, сероглазый, залысины в рыжеватых волосах - так, незаметный русский мужичок, в любой артели свойский.

Николай Ильич совсем вошел в комнату, и Лясин закрыл дверь.

Комната с одним окном на улицу. За мостовой с трамвайной линией старый арбатский бульвар. Окно было зашторено. Горела лампа на круглом столе.

– Не хотите ли чайком погреться?-спросил Лясин.

– Благодарю,- ответил Николай Ильич, усаживаясь на диван. Поставил трость между ног, положил руки на набалдашник.-Чай пью утром и на ночь чашечку. Для сна.

Лясии сел в кресло у окна. На полу у стены электрическая печка багровела раскаленными кольцами.

– Мы, Николай Ильич, чего-то одного никак не уловим. Туда-сюда, что-то да не дается. Глухой страх водит неизвестным нам. Не испытывая его, не понимаем и действий. Чувство такое, что скрывается не только от нас. Сдыхают друг от друга. Годы, нервы не выдерживают. Спасения нет. Все еще оттуда, по ту сторону революции. По великому перелому ее все живое с поползшего в пропасть на твердое бросилось. В том числе и такие, как Желавин,- выполз в своем лесочке. Шашку схватил, кожанку надел. Сколько лет на виду скрывался.

Да каких лет! Прожить мудрено.

– Отменного здоровья был. Вино не пил. На свежем воздухе, на реке, мечтами и надеждами себя подкреплял.

– Но чего-то не выдержал. Задрожал и заметался.

Бросился бы к людям, а с чем? Много знал. За избу сибирскую и признался бы. Но невозможно со своей мерзостью. Понял сам. Вот и вопрос, мог ли он еще и письмо на себя взвалить? Как там, а поживал, не трогали, дочка росла. И вдруг решил дело затеять. Какимто страхом выдавило. От людей ушел, как подлец, дрожал и сползал.

Николай Ильич склонил голову, будто бы разглядывал свои руки, скрещенные на набалдашнике трости.

– Судьба, я бы сказал, трагическая. Помню его ловким, сметливым пареньком. Со стороны глядеть, и жизнь интересная: поездки с барином, охота, встречи, наблюдения. Знал он много и в какой-то части свидетель. А с другой стороны - наши подозрения. Куда деваться?

– Судьба Дементия Федоровича связана с этим мерзавцем.

Николай Ильич вкрадчиво, как бы смягчая слова Лясина,сказал:

– Желавин с малых лет личность угнетаемая. Если кто-то мог проявить хоть какую-то самостоятельность, нрав, у Желавина не было и тогда выбора. Барин не прощал отступничества. К тому же раб его как таковой, я уже говорил, много знал, был невольным свидетелем его дел. Моя теща, Татьяна Сергеевна, которой Викентий Романович когда-то помог с покупкой дома, пожелала избавиться: обрела покровителя в лице Додонова.

Даже этот мошенник, миллионер не мог противостоять ему. Был зверски убит и ограблен.

– Ловягиным?

– Викентий Романович и Желавин в день убийства находились далеко, в усадьбе.

– Почему же ваша теща, Татьяна Сергеевна, изменила прежнему покровителю?

– Боялась за дочь. Он из всего делал деньги. Кая и мать, дочь была красива. Все превращал в бриллианты. Человеческое существо из грязи и позора, униженное, протягивало ему бриллиант. Оказал сопротивление и я, хотел найти справедливость. Жил почти в нищете.

Да и в любой момент могли учинить расправу. Он обладал тайной безграничной властью. Додонов с миллионом был убран с его пути. Зная Ловягина, не сомневаюсь.

Сам не убил, но ход был.

– И никакого следа? Я спросил об этом потому, что вы говорите уже и о какой-то связи, Николай Ильич.

Связи с людьми, которые нас интересуют.

– Преступление не было раскрыто,- начал Николай Ильич.- Держалось ли что-то в секрете полицией, так и прошло, осталось в старом? Утверждать не берусь.

Хотя может и быть, что копаться в этом деле боялись.

Убийство заявило о себе как о силе жестокой. В руке ее топор и миллион. Явилось неким духом. Да за кого подставлять лоб? За какую правду? Когда Додонов сам преступал в недозволенное. Втайне я рассматривал это как некий бунт. Мерзость, которую пора было раздавить.

Одна тварь не могла терпеть другую. Враг - понятие слабоватое, окопное. Не знаешь, кого ты убил. А тут наливалось ядом, проистекло. Существуют общие понятия и факты,-рассуждал Николай Ильич.-Идея, что ль, а потом и факт, воплощение. Идея с фактом порой не совмещаются в душе. Тут, после топора и миллиона, идея забродила сама: "Да, вот так им!" Когда Викептий проезжал по улице, лавочники кланялись. Эффектный, в шапке с красным верхом, сильный. В деда - вожжи руками рвал, купался в ледяной воде. Но иногда, проезжая, казался мне страшным чучелом, словно его привязали и пустили в санях под горку.

– Но он же не убивал,- перебил Лясин.

– А вот что-то было хитрое, недоказуемое... Я тогда уже бегал по разным жалобам, зарабатывал на кусок.

Стал было Николаем Ильичом, но потихоньку сжался в Николку,-Южинский рассмеялся,-с тросточкой, с палочкой, со сбитым каблуком, кое-где подлатанный.

Но был горд. Бойко писал в газетку об интересном.

Помню оттепельный вечер. А утром прошел слух. Разрешили мне повертеться и написать. Видел место. Следователи, натрудившись с вечера, закусывали на кух!:с.

Труп еще лежал. На лбу провал, кровь стекла к уху.

Глаз был приоткрыт. Будто все видел. У стены дубовый деревенский стол и две лавки. На столе чернильница с крышечкой, ручка с пером да амбарная книг?.. Вот и все.

– А где хранился миллион?- спросил Лясин.

– Неизвестно. Были разговоры, что Додонов скупал краденое. Не мелочь, конечно. Золото и бриллианты. Воры сами, известное дело, не ходили, а подсылали с краденым нищих. Спецы. Работу знали. Предварительно условившись, принимал их Додогов с черного хода.