Чтение онлайн

Он Татьяну Сергеевну моей гибелью испугал, крахом.

Когда я был один, мне у ворот, встречая, ковер подстилали. Мне не долг нужен, а верность. А за измену - жаль, не живую, а мертвую ее заморозило.

– Вы знаете о его страсти?
– спросил гость.- Женщины, вино, карты значения для него не имеют.

Страсть его - брильянты. У него один из самых редких и дорогих. Дайте мне ваш брильянтовый перстень, а остальное вас не касается. Вы мне нужны, вы дворянин, у вас имя, земля, и я вам нужен.

Викентий снял перстень с пальца и отдал его гостю.

Антон Романович и Желавин с фонарем, в тулупах, залепленных снегом, ждали Викентия у ворот усадьбы.

Горело оконце башенки: далеко был виден спасительный огонек.

Метель косяками проносилась через поле, драла по насту и в деревьях тряслась и вертелась, заваливалась в берегах и вырывалась вверх гудящими вихрями.

Вон и волк. Пробился протяжный воющий стон, угрюмый, хриплый на низах. Лаяли собаки на псарне:

повизгивали борзые, басисто, как простуженные, брехали волкодавы. Тонким высоким воем скулила сука, будто мучилась и металась.

– Волчицу убили. Я говорил, волк один покоя не Даст. Дорогу бы не заступил. Конь все разнесет и поломает. Не пожалеть бы, Астафий. Отвяжи суку. Пусть уйдет, унеси их черти,- сказал Антон Романович.

Желавин пошел на псарню - сарай с теплыми конурами, открыл ворота. Псы полезли на него, дышали в лицо, не давали пройти. В закутке сидела борзая сука, холеная, в белой с черным серебристой шерсти, длинноногая, горбатая, гибкая, как змея, с тонкой, по-собачьи красивой мордой. Уже подкапывала под сарай и заложенную доску изгрызла. Желавин хотел пхнуть ее ногой.

Сука затаилась у стены и оскалилась, зарычала.

Вдруг выскочила из закутка и легко,-словно улетела в ворота.

– Ай, ай, ай,- взвизгивала, удаляясь, заливалась в бескрайней воле.

Желавин вернулся к воротам, поставил за камень фонарь, потуже затянулся кушаком, сказал:

– Не случилось бы чего: собака от дома бежит.

– Типун тебе на язык!

Желавин взял фонарь, протер вязанкой стеклышко.

– Я к тому, что сука чует.

Антон Романович насторожился.

– Что чует?

– Время, значит,- и собакой быть, и волком лютым.

– Не те басни плетешь. Рано еще тебе.

– Я с кем - с вами плету. Вон вы и поправили. Ума с вами набираюсь. От кого еще набраться. Того и в книжках нет, что вы знаете.

– Мужик ума барского никогда не достигнет.

– Мне много-то и не надо. Какую только часть.

– - Какую ж, интересно?

– А какая надо, сама вскочит,- ответил Желавин и повыше поднял фонарь, вглядываясь.

– Лучше скажи, что с барином?

– А что с барином? Ничего. Это вы, чуть замело, в дом скорее, а он - в прорубь. Глядеть страшно, как он под лед лезет, а ему хоть бы что. Быстро ходит, быстро скачет. А с вами, если куда ехать, с лета валенки бери - к покрову успеете. То туча не с той стороны зашла, примета какая-то, то заяц дорогу перебежал. А сколько их перебегают по своим делам: одни к Дорогобужу, а другие в Ельню.- Желавин прислушался. По тулупу трещало крупой. Выше поднял фонарь. Свет словно дымился желтым, слетал в темноту.

Ползло что-то белое.- Барин, кажись?

Как из снега вылепленные, конь и сани явились.

Барин в белом саване сидел. Желавин поднес фонарь. Глаза Викентия были закрыты, на бровях иней.

– Брат! Брат!-закричал Антон Романович.

Снег шевельнулся, треснул и развалился. Викентий поднялся в шубе, как медведь навалился, обнял брата и Желавина, да так, что озябший нос Желавина вдавился в губы Антона Романовича.

Потом Антон Романович обнял брата, поцеловал и прослезился.

– Как же так можно?

В доме не спали. На крыльце свояченица встретила:

слезы вытирала и улыбалась.

– Всегда метель, когда ты в дороге. Словно чародей какой,- сказала она, дворяночка молодая, белесенькая и бледненькая.

Желавин распряг коня и завел в конюшню, поставил в ясли. Насыпал из мешка овса в кормушку. Дерюжкой обтер спину, бока, ноги.

Конь вздыхал, довольный, что стоял в тепле, и дорога забывалась, Желавин укрыл его попоной и вышел во двор.

Метель утихла, не разгулялась. Внезапной оттепелью - западным потянувшим ветерком, пряным духом стогов и намороженной пахучей горечью верб одурманило ее. Снега бескрайние в белом блеске светили и озаряли ночь. Над лесом зелеными глазами выманилась весна на еще студеное крыльцо, да рано - не проснулись краснобровые петухи ее.

Желавин подумал, что где тот час, когда выйдет он подышать чистой волей, полюбоваться. Незнамый тот час, за него жизнь надо перевернуть, бежать и отбиваться, лезть на какой-то далекий высокий берег.

"Когда бы душа развиднела",- а так даже зеленым глазам над лесом не внимала душа, а дурман стогов куда-то звал, поражая мрачной страстью.

Он затащил сани в сарай. Оглядывая, поводил фонарем. Как будто что-то было и исчезло-барин и гость, но будто и сидели еще неподвижно, будто чучела страшные. Он приподнял подстилку и в испуге глянул в ворота: топора под подстилкой не было.

Через неделю в усадьбу Ловягиных прибыл за провиантом обоз из трактира.

Приехал и хозяин - Гордей Малахов.

В прихожей снял лисью шапку, шубу, взглянул на стоявшего в дверях верхней комнаты Викентия, глазами показал словно в недобрую сторону.

– Зайди-ка,- пригласил барин.- Как дела?- в дверях спросил громко.

– Делами живем,барин.

– Озяб, смотрю. Нос красный.

Дверь не сразу закрылась, будто незачем было ее и закрывать: весь дом был охвачен одной суетой. Кудахтали куры во дворе, блеяли овцы по хлевам, доносился распорядительный голос Антона Романовича.

Девки бегали с кухни в кладовки и назад.

Дверь пошаталась и закрылась медленно.

Малахов обгладил по бокам синюю байковую косоворотку, опрятил черные вороненые волосы на пробор.

Худой, высокий, и глаза как у ворона.

Викентий из шкафчика под подоконником корзиночку с яблоками и бутылкой достал.

– Дозвольте и вам,- и, дождавшись согласия Викентия, Малахов налил и ему.- Дела нехорошие, барин. Нас-то и не касается. А в городе как в деревне:

всякое с любого края слыхать.