Чтение онлайн

— Ну, я уже не тинэйджер.

— Ненавижу девчонок. Правда. Боже, они такие глупые и всегда просто… просто… Я не знаю… Некоторые из них, они хорошие, но они так… Дешевые пройдохи, — закончил он в смущении.

— Пройдохи! — Она засмеялась.

— Я имею в виду, что они не знают жизни.

— А я знаю, да?

— Ну… В смысле…

— Откуда ты знаешь?

— Что?

— Жизнь. Откуда ты знаешь, знаю ли я… О, оставь это. Иди сюда. — Она отодвинулась, чтобы он мог вытянуться вперед и лечь рядом с ней. — Сейчас, — сказала она, целуя его, — закрой глаза и просто лежи спокойно.

— Я люблю тебя.

— Ох, малыш…

— Я так тебя люблю, что я хочу… хочу… — Он начал извиваться, пытаясь взять ее. Его глаза были открыты, он учащенно дышал.

— Вито, что ты делаешь?

— Я хочу… ответил он, тяжело дыша и прижимаясь к ней.

— Эй! Ой, больно!

— Извини, — сказал он быстро, — но я не хотел. Я хочу…

— Вито! Ты намочишь мне волосы.

— Ничего, — страстно прошептал он и глубоко вздохнул, когда она неожиданно уступила ему. Он ощутил удивительный покой, безопасность и улыбнулся.

— Они будут сухими, — сказал он. Он смотрел в ее глаза. Они были злыми, но ее гнев его не пугал. Сейчас это его не волновало. Он был там, где хотел быть. Он был безмятежен. Выражение ее глаз изменилось, они начали улыбаться, отражая его собственную улыбку.

— О, Вито, это так хорошо, так хорошо, — сказала она.

— Я знаю, — сказал он, медленно двигаясь. — Так. Да?

— О, да. Но не спеши, хорошо?

— Не беспокойся, — сказал он, изумленный собственным самообладанием и неожиданным вероломством. Ему хотелось смеяться. Он начал двигаться раскованно, даже дерзко, внимательно вглядываясь в ее глаза, наблюдая, как они расширяются от удивления, а затем становятся задумчивыми, мечтательными. Он двигался энергичнее, быстрее, ощущая ее ответ, а затем вдруг стал коварным и послушным. Но она продолжала двигаться. Глядя ей в лицо, он увидел, как ее губы приоткрылись, обнажив белые мелкие зубы. Сейчас она страстно смотрела на него, слегка нахмурясь, но все еще с улыбкой, приказывая ему взглядом. И, не зная почему, он продолжал двигаться медленно, искусно, бесстыдно, в то же время отчаянно борясь с собой, сдерживая свое желание, не реагируя на мольбу своих нервов и мышц. Его лицо было бесстрастным, почти жестоким из-за этой внутренней борьбы. По причинам, которые он, возможно, не знал, но мог только почувствовать, эта борьба стала жизненно важной, она обещала слабую надежду на победу, природа которой была такой непонятной, что он не осознавал, каким будет исход и почему он обречен на это испытание. Он только с гордостью чувствовал, что именно он вызывал к жизни растущую мольбу в ее глазах. И этот взгляд так глубоко и так радостно проник в его душу, что он рассмеялся. Айрис этот короткий веселый смех привел в замешательство, как-то сладко смутил. Со счастьем и изумлением она почувствовала, что разделяется, подчиняется, открывается в самых глубоких, самых укромных уголках своего существа с утонченной свободой и готовностью. Желание и благодарное, о, такое благодарное предвкушение дара, который, как она сейчас была уверена и с каждой секундой становилась все более уверенной — и хотела быть более уверенной — она даст ему, серьезному, золотому, смеющемуся маленькому мужчине с его влажными черными глазами и юными красными губами, этому быстрому маленькому мужчине, который хотел расколоть ее — в полной невинности — и с которым она — о, да, сейчас она, да, да, с этим малышом, да, да, о, милый, о, милый, ВОТ! О, да, да, для него, да, неужели это правда случилось — о, спасибо, Боже, да, да, ой, ой, а-а. Она кончила. О, Боже. Боже, она кончила.

Они лежали рядом, дрожащие и обессиленные. Волосы у обоих намокли, а на губах был вкус соли и ароматной воды.

Он почувствовал, что это триумф, и уверенно продемонстрировал это.

— Айрис? — прошептал он.

Она молчала. Затем произнесла: — Я утонула.

— Я понимаю, что я немного… Мне не следовало быть таким грубым.

Она обвила его голову руками, притянула лицо и поцеловала его, погрузившись в воду, окунувшись с головой. Вода сомкнулась над ее лицом. Он засмеялся и попытался вытащить ее, но она продолжала обнимать его, целуя его, прижимаясь к нему лобком, так что их соединяла единственная острая болезненная точка. Наконец она отпустила его, и он скользнул в сторону, приподнял ее голову на своей руке и уставился в ее раскрасневшееся, мокрое лицо.

— Ты знаешь, что ты только что сделал? — спросила она.

— Нет, сказал он. Он почувствовал неуверенность.

— Ты просто не понимаешь! Не представляешь!

— Ну, нет, — сказал он. В его голосе прозвучала печальная нота.

— Ну, это что-то. Это похлеще, чем…

— Что ты имеешь в виду? О чем ты говоришь?

— Слушай, дурачок, мы только что кончили одновременно, вот и все.

— Значит…

— Значит, как сегодня — впервые я не знаю за сколько лет — она остановилась. — Ты понимаешь, что это значит?

— Нет, Айрис, прости.

— Бога ради, прекрати извиняться! — закричала она. — О, мой Бог, что мне делать? Что я буду делать! — Затем неожиданно ее поведение изменилось. Она стала спокойно-ироничной. — Все в порядке, — продолжила она. — В ближайшие пять лет это не повторится.

— А? Почему нет? Фу! Я не понимаю…

— О, милый. О, малыш. — Она начала смеяться. — О, я так тебя люблю. Я никогда никого не любила, как тебя. Ты великолепен, просто великолепен.

Вито смущенно молчал. Он не был уверен, счастлива ли она с ним. И все же он чувствовал, что должна быть счастлива. Она улыбалась.

— Я люблю, когда ты говоришь, что любишь меня, — сказал он.

— Хорошо. А я люблю, когда ты говоришь, что ты любишь, когда я говорю… а, черт со всем этим. А сейчас дай мне выйти из ванны. Я должна уложить волосы. То есть, если я еще могу ходить.

Он поднялся и помог ей выбраться из ванны. Она обвила его за талию и положила голову ему на плечо, целуя его влажную кожу. Ее глаза были закрыты, голос был сонным и полным нежности, которой он раньше не слышал. — О, Вито, малыш мой дорогой, я обожаю тебя, — сказал она.

— Ну…

— Ну! — мягко передразнила она его. — Ну, иди, иди отсюда, ляг в постель, а я тут кое-что сделаю.

— Я хочу остаться здесь и смотреть на тебя.

— Нет, Вито, не будь дурачком. Есть вещи, которые женщина не хочет показывать мужчине.

— Я хочу видеть все. Я все хочу о тебе знать.

— О, Вито, пожалуйста, ступай и жди меня. — Казалось, что она на самом деле умоляет его. В ее голосе не было и тени резкости.

— Хорошо, сказал он, обняв ее и сжав так сильно, как только мог.

— Ой, — пробормотала она, откинув голову назад. — Ты переломаешь мне все ребра.

Он засмеялся и закрыл за собой дверь. Шторы в ее спальне все еще были задернуты, постель осталась неубранной. Вито упал на постель лицом вниз, широко разбросав руки. Подушка хранила едва уловимый запах ее духов. Ну, парень, сказал он себе, зарываясь лицом в подушку, как же тебе хорошо!

Завернувшись в большое банное полотенце, Айрис расслабленно сидела перед зеркалом. Рассеянно завернула веко на одном глазу пальцем, тупо глядя на свое странное циклопическое отражение, а затем вновь уронила руки на колени. Это лицо, подумала она отрешенно, принадлежит тому, кто не очень-то ее интересует. Одинокое, опустошенное лицо, как дом в воскресенье.

Господи! — подумала она. Сбросила полотенце и снова шагнула в ванну. Вода все еще была нежной и теплой, и она закрыла глаза. А-а-а! Она почти ощутила все заново, остро, мучительно. Конечно, это было только эхо, отзвук, но отзвук, точный до мельчайших подробностей. Она напряглась и застонала. Его имя непроизвольно сорвалось с ее губ. Ей хотелось позвать его, но она остановилась.

Это бесполезно. Он не сможет это еще раз не так скоро. Может быть, если она… Но нет. Это едва ли получится.

И, помимо прочего, ей хотелось побыть одной. Было что-то такое, что-то, что она забыла, что-то, что она хотела вспомнить. Она должна написать матери. Образ матери проплыл у нее перед глазами — маленькой, слабой, укутанной в многочисленные одежды, слишком накрахмаленные и хрустящие, укрывающие — ну что они могли укрывать? — стыдливое, нежное тело. Увядшее, белое, разрушающееся тело.

Это я, подумала она и содрогнулась. Через двадцать лет. Мне будет пятьдесят. О, мой Бог. А Вито через двадцать лет будет тридцать шесть. Лохматый, сильный, начинающий полнеть, но все еще мощный, свободный. Свободный! Он сидит в кресле, полуотвернувшись от нее — без пиджака, в белой крахмальной рубашке, пьет, курит, смеется. И говорит: — Увидимся, малышка. Поднимается — высокий, беззаботный, состоятельный человек, надевает свой пиджак и выходит за дверь. А она остается лежать в сумерках на постели.