Чтение онлайн

– Скажите Его Княжеской Светлости, - сказал Сент-Винсент, - что мы тоже счастливы.

Эйзенбейс перевел, и князь каждому по очереди улыбнулся. Наступила неловкая пауза. Все смотрели друг на друга. Наконец Эйзенбейс что-то сказал князю и, получив ответ, повернулся к остальным.

– Его Княжеская Светлость, - объявил он, - говорит что больше не будет вас задерживать.

– Хм, - буркнул Сент-Винсент, снова складываясь пополам. Остальные сделали то же, и все отступили назад и вбок.

– Чертов выскочка!
– проворчал Сент-Винсент себе под нос, потом добавил.
– По крайней мере, дело сделано. Можно уходить. Идите за мной.

Они вышли во двор. Лакей подозвал графский экипаж, они забрались внутрь. Хорнблауэр ничего не соображал от насморка и пережитого волнения. После странного инцидента, в котором он только что принимал участие, он окончательно перестал понимать, что к чему.

– Итак, Хорнблауэр, это ваш мичман, - сказал Сент-Винсент. Голос его так походил на грохот колес по мостовой, что Хорнблауэр не знал, правильно ли он расслышал - тем более адмирал сказал что-то очень странное.

– Простите, милорд?

– Вы меня прекрасно слышали. Я сказал, что это ваш мичман - князь Зейц-Бунаусский.

– Но кто он?

– Один из немецких князей. В прошлом году Бони, по дороге к Аустерлицу, выгнал его из княжества. Страна кишит немецкими князьями, которых Бони повыгонял из их княжеств. Но этот, как вы слышали, приходится королю внучатым племянником.

– И он будет моим мичманом?

– Именно. В отличие от прочих, он молод и ещё может чему-нибудь научиться. По большей части они поступают в армию. В штаб. Бедный штаб. Но теперь в моде флот - впервые с немецких войн. Видит Бог, мы выигрываем битвы, а солдаты - нет. Так что всякие недоделанные аристократы, вместо того, чтоб идти в драгуны, поступают теперь на флот. Его Величество сам выбрал карьеру для своего племянника.

– Я понял, милорд.

– Ему это будет не вредно. "Атропа", конечно, не дворец.

– Я как раз подумал об этом, милорд. Мичманская каюта на "Атропе"...

– И все-таки туда вы его и поместите. Места на шлюпе мало. На линейном корабле ему ещё можно было бы выделить отдельную каюту, но на "Атропе" пусть довольствуется, чем есть. Икры и дичи тоже не будет. Я пришлю на этот счет приказы, конечно.

– Есть, милорд.

Заскрежетали тормоза. Экипаж остановился возле Адмиралтейства. Кто-то открыл дверцу, и Сент-Винсент начал приподниматься с сиденья. Хорнблауэр прошел с ним до портика.

– Желаю вам всего хорошего, Хорнблауэр, - сказал Сент-Винсент, протягивая руку.

– До свиданья, милорд.

Сент-Винсент глянул на него из-под бровей.

– У флота есть две обязанности, Хорнблауэр, - сказал он.
– В чем состоит одна, мы все знаем - сражаться с французами.

– Да, милорд?

– О другой мы думаем реже. Мы обязаны оставить по себе флот не худший, чем тот, в котором служили. Сейчас у вас стаж меньше трех лет, Хорнблауэр, но со временем вы станете старше. Не успеете вы оглянуться, как окажется, что у вас сорок три года стажа, как сейчас у меня. Поверьте, время идет быстро. Возможно, тогда вы повезете ко двору другого молодого человека.

– Э... да, милорд.

– Если это с вами случится, Хорнблауэр, выбирайте тщательно. Человек может ошибаться, но пусть он ошибается честно.

– Да, милорд.

– Это все.

Ничего не говоря, старик пошел прочь, оставив Хорнблауэра с Брейсгедлом под портиком.

– Джерви расчувствовался, - сказал Брейсгедл.

– Похоже.

– Я думаю, он хотел сказать, что вы ему приглянулись, сэр.

– Но якорь с наветренной стороны он себе тоже оставил, - заметил Хорнблауэр, вспоминая слова Сент-Винсента, что человек может ошибаться.

– Джерви никогда не прощает, сэр, - серьезно сказал Брейсгедл.

– Что ж...
– Хорнблауэр пожал плечами. Служба на флоте приучила его к фатализму. Не следует забивать себе голову неприятностями, которые только могут произойти.

– Я заберу свой плащ, если позволите, - сказал он, - поблагодарю вас и распрощаюсь.

– Может, выпьете чего-нибудь? Чашку чаю? Может хотите поесть, сэр?

– Нет, спасибо, мне пора.

Мария ждет в Детфорде, изнывая от желания услышать про двор и про короля. Она страшно взволновалась, когда Хорнблауэр рассказал ей, куда собирается. Мысль, что её муж встретится лицом к лицу с помазанником Божиим, поразила её - пришлось повитухе предупредить, что от излишних волнений у неё может сделаться горячка. А его не только представили королю. Король ещё и говорил с ним, обсуждал его дела. Мало того, определил к нему на корабль мичманом настоящего князя - низложенного, правда, но зато своего внучатого племянника, связанного с королевской семьей узами крови. Марию это приведет в такой же восторг, как и то, что Хорнблауэра представили ко двору.

Она захочет узнать о приеме все, и кто на нем был (Хорнблауэр пожалел, что не узнал никого из стоявших за троном), и кто был во что одет. На это ответить будет легче, поскольку женщины на утренний прием не допускаются, а мужчины по большей части были в мундирах. Рассказывать придется осторожно, чтоб не задеть её чувства. Сам Хорнблауэр сражался за свою страну, точнее сказать - за идеалы свободы и приличий против беспринципного тирана по ту сторону Ла-Манша. Банальный штамп "за короля и отечество" отнюдь не выражал его чувств. Если он готов был положить жизнь за своего короля, это не имело никакого отношения к доброму пучеглазому старичку, с которым он разговаривал утром. Это означало, что он готов умереть за систему свободы и порядка, которую этот старичок олицетворяет. Но для Марии король олицетворяет нечто большее, чем свободу и порядок - он - помазанник Божий, и говорить о нем надо не иначе как с благоговейным страхом. Повернуться к королю спиной было бы для Хорнблауэра нарушением некоего соглашения, сплачивающего страну перед лицом опасности, для Марии - почти святотатством. Надо следить за собой, чтоб не отозваться о старичке легкомысленно.

И при этом, думал Хорнблауэр, пока гичка везла его мимо Тауэра, к его службе во флоте Мария подобного пиетета не испытывает. Для неё это достойный джентльмена род занятий, он дает ей общественное положение, иначе недостижимое, способ прокормить её обожаемого ребенка - детей, теперь, когда родилась маленькая Мария. Но самопожертвование, честь, слава - эти категории мало волновали Марию. Скорее всего она полагала их чисто мужскими выдумками, изобретенными сильным полом для того, чтоб самоутверждаться над слабым, в то время как женские уверенность в себе и сознание превосходства не нуждаются в искусственных подпорках.

С удивлением Хорнблауэр обнаружил, что гичка приближается к "Атропе". Ему следовало смотреть во все глаза: все ли там в порядке и достаточно ли быстро вахтенный офицер приметил идущую по реке гичку. Теперь Хорнблауэр едва успел ответить на приветствия лейтенанта Джонса. Вот Детфордский док, за ним Провиантский Двор. Несколько человек перегоняли с баржи на причал стадо свиней, предназначенных на убой и засолку.

– По сторонам не глазеть!
– рявкнул рулевой. Видимо, кто-то из матросов шепотом отпустил шуточку по поводу свиней. Трудно было поверить, что твердые как камень куски вещества, извлекаемые из бочек с рассолом, ведут свое происхождение от таких достойных, таких приличных животных. Хорнблауэр полностью разделял чувства своих матросов.

Рулевой подвел гичку к Детфордскому пирсу, Хорнблауэр вышел на причал и зашагал к "Георгу", где ждала его семья. Сейчас он сядет рядом с Марией и расскажет ей о великолепии Сент-Джеймского дворца. Он подержит на руках дочку, поиграет с сынишкой. Может быть, в последний раз - в любую минуту могут придти приказы, и тогда он поведет "Атропу" в море. Битва, шторм, кораблекрушение, болезнь - какова вероятность, что он никогда не вернется? А если вернется, орущий младенец, которого он оставил, превратится в нарядную маленькую барышню, играющую в куклы. Маленький Горацио начнет писать на грифельной доске цифры и буквы, а то и склонять mensa или учить греческий алфавит. А сам он? Он надеялся, что сможет честно сказать: "Я выполнял свой долг", надеялся, что слабости, о которых он слишком хорошо знал, не помешают ему достичь чего-нибудь, чем его дети смогли бы гордиться.