Чтение онлайн

Может, в этом и есть смелость, подумала я, глядя на тени на потолке. Не в отсутствии страха, а в решении идти вперёд, несмотря на него.

Свеча догорела. Темнота заполнила комнату, мягкая и густая, как бархат. Я закрыла глаза и прислушалась к своему сердцу, оно билось ровно, спокойно, словно уже приняло решение, которое разум всё ещё боялся признать.

Завтра. Всё случится завтра. С этой мыслью я, наконец, провалилась в сон.

Утро началось со стука в дверь. Я подскочила на кровати, щурясь от солнечного света, заливавшего комнату. Проспала? Сколько времени? Откуда-то издалека доносилась музыка, значит, праздник уже начался.

— Иду, иду!

Накинув халат, я сбежала по лестнице и распахнула дверь. На пороге стояла Эльза, и вид у неё был такой, словно она собиралась штурмовать крепость.

— Ты ещё не одета, — констатировала она, окидывая меня взглядом. — Я так и думала. Пошли.

— Куда?

— Наверх. Одеваться.

Она прошла мимо меня, не дожидаясь приглашения, и я покорно последовала за ней, слишком сонная, чтобы спорить.

В спальне Эльза первым делом распахнула шкаф и принялась перебирать платья, бормоча что-то себе под нос.

— Это слишком тёмное... это слишком старомодное... а это что такое, мешок для картошки?..

— Это было тёткино, — слабо запротестовала я.

— Твоя тётка, царствие ей небесное, одевалась как пугало. — Эльза выудила из глубины шкафа светло-голубое платье с вышивкой на лифе и критически осмотрела его. — Вот. Это подойдёт. Садись, я тебя причешу.

Я села на край кровати, а Эльза встала у меня за спиной с гребнем в руках. Её пальцы двигались ловко и уверенно, разбирая спутавшиеся за ночь волосы.

— Он хороший человек, — сказала она вдруг.

Я не стала спрашивать, о ком речь.

— Я знаю.

— Одинокий. Замученный. Слишком много на себя взвалил и тащит, не жалуясь. — Гребень мягко скользил по волосам, и голос Эльзы был ровным, почти убаюкивающим. — Но когда смотрит на тебя, оттаивает. Я такого не видела с тех пор, как умерла его мать.

— Эльза...

— Молчи и слушай. — Она потянула прядь чуть сильнее, чем нужно. — Ты боишься. Я вижу. И он боится. Вы оба ходите друг вокруг друга, как коты вокруг миски со сметаной.

Я невольно фыркнула от этого сравнения.

— Любовь — это страшно, — продолжала Эльза. — Всегда страшно. Потому что есть что терять. Когда мой Вернер был жив, я каждый день боялась, что он не вернётся с торгов, что его убьют на дороге, что случится что-то страшное. И знаешь что? В конце концов случилось. Он не вернулся.

Её руки замерли на мгновение. Я сидела неподвижно, боясь спугнуть момент.

— Но я ни о чём не жалею, — сказала она тихо. — Ни об одном дне, прожитом с ним. Ни об одном страхе, который пережила. Потому что это была жизнь. Настоящая. Не пустое существование, а жизнь.

Она закончила причёску и отступила на шаг.

— Знаешь, что страшнее любви?

Я покачала головой.

— Прожить всю жизнь, так и не рискнув...

Эльза ушла, оставив меня одну перед зеркалом. Я смотрела на своё отражение: голубое платье, собранные волосы, румянец на щеках и не узнавала себя. Не беглянка. Не ведьма. Просто женщина, которая идёт на праздник с мужчиной, от которого замирает сердце.

Я постояла ещё минуту перед зеркалом, собираясь с духом, накинула шаль и вышла...

Площадь утопала в весеннем солнце и человеческих голосах. Я стояла у фонтана, оглядываясь по сторонам, и город, который я знала наизусть, казался незнакомым, преображённым праздником. Палатки с товарами выстроились пёстрыми рядами, навесы колыхались на ветру, торговцы выкрикивали, перебивая друг друга. Дети с визгом носились между взрослыми, кто-то уже танцевал на помосте в центре площади, и музыка плыла над толпой, смешиваясь с запахами жареного мяса и мёда.

Я теребила край шали, чувствуя себя глупо в своём голубом платье посреди этого веселья. Может, он передумал. Может, это была минутная слабость, а сегодня он проснулся и понял, что бургомистру негоже...

И тут я почувствовала его. Не увидела, именно почувствовала, как меняется воздух, как что-то внутри меня разворачивается навстречу. Обернулась.

Итан шёл через толпу. Люди расступались перед ним, здоровались, кланялись, а он кивал в ответ, улыбался, но взгляд его скользил поверх голов, ища кого-то. Ища меня.

Наши глаза встретились, и он улыбнулся по-настоящему, так, как не улыбался на людях, открыто и почти беззащитно.

На нём был тёмный жилет поверх простой рубашки, как вчера, и в петлице белел маленький цветок — первоцвет, я узнала его по форме лепестков.

— Вы пришли, — сказал он, останавливаясь рядом.

— Я обещала.

— Я боялся, что передумаете.

— Я тоже, — призналась я, и он рассмеялся, негромко, почти удивлённо, словно не ожидал такой честности.

Мы двинулись вдоль рядов, и Итан рассказывал: о городе, о людях, о себе. Вот здесь, у старого дуба на краю площади, он в детстве прятался от няньки и однажды просидел в ветвях до темноты, пока весь дом не сбился с ног. А вон там, в лавке с красной вывеской, он купил свой первый перочинный нож, ему было восемь, и он порезался в первый же день, но никому не признался, замотал палец тряпкой и ходил гордый, как индюк.

Он говорил, и маска бургомистра таяла с каждым словом. Я видела мальчишку, который когда-то бегал по этим улицам. Юношу, который мечтал о дальних странах и приключениях. Мужчину, который похоронил эти мечты вместе с родителями и взвалил на себя город, потому что больше было некому.

— Вы любите это место, — сказала я, когда он замолчал.

— Люблю. — Он посмотрел на площадь, на людей, на детей, гоняющих голубей. — Это мой дом. Единственный, который остался.

— А семья?

Он не ответил сразу. Мы прошли ещё несколько шагов, и я уже решила, что спросила лишнее, когда он заговорил:

— Родители умерли, когда мне было двадцать. Эпидемия. За одну неделю, сначала мать, потом отец. Он не смог без неё, я думаю. Не захотел. — Пауза. — Братьев и сестёр не было. Я остался один.

— Мне жаль.

— Это было много лет назад. — Он пожал плечами, но я чувствовала боль под этим жестом, застарелую, притупившуюся, но не ушедшую. — Я научился справляться.

— Справляться — не значит не чувствовать.

Он остановился и долго, внимательно смотрел на меня, словно видел впервые.