Чтение онлайн

Жрецъ направился въ мою сторону и, дойдя до меня, склонилъ голову.

„Что теб угодно, повелитель?“ спросилъ онъ: „Можетъ быть тебя томитъ жажда? Не принести-ли свжей воды“?

„Мн не хочется пить“, отвтилъ я. „Я боюсь, боюсь того страшнаго существа, которое видлъ вчера“.

„Нтъ, это ты только такъ, по молодости, боишься нашей всемогущей Царицы“, возразилъ онъ, „хотя, дйствительно, достаточно одного ея пристальнаго взгляда, чтобы во всякое время заставить и крпкаго мужчину упасть въ обморокъ. Не бойся; ты удостоился великой чести, ибо твои глаза открыты и видятъ виднія. Чмъ мн успокоить тебя?“

„А что, теперь все еще ночь?“ спросилъ я, безпокойно ворочаясь на своемъ мягкомъ лож.

„Скоро утро наступитъ“, отвтилъ жрецъ.

„Ахъ, хоть бы скорй насталъ день!“ — воскликнулъ я — „Хоть-бы ясное солнце стерло съ моихъ глазъ страшный образъ, приводящій меня въ трепетъ. Боюсь я этой тьмы! Везд въ ней мерещится мн то страшное лицо!“

„Я постою у твоего ложа“ спокойно промолвилъ мой собесдникъ, опуская серебрянный свтильникъ на подставку и садясь около меня. Его лицо сразу приняло прежнее выраженіе невозмутимаго спокойствія, и не прошло и нсколькихъ минутъ, какъ онъ ужъ мн казался какимъ-то каменнымъ изваяніемъ. У него былъ холодный взглядъ, и въ рчи его, полной ласковыхъ словъ, не было душевной теплоты. Я отвернулся: когда я глядлъ на него, мн казалось, что между нами встаетъ привидніе, виднное мной наканун въ коридор. Нкоторое время я сдерживался, стараясь найти успокоеніе въ мысли, что я не одинъ кром того, я боялся нарушить чмь-нибудь дисциплину; но наконецъ, не выдержалъ и разразился потокомъ словъ, забывъ вс соображенія, которыя держали меня до сихъ поръ въ повиновеніи.

„Ахъ, не могу я больше выносить этого!“ закричалъ я. „Отпусти меня! Пусти меня въ садъ!.. Куда-нибудь!.. Вся комната полна этого виднія!.. Везд оно мн чудится!.. Даже съ закрытыми глазами вижу я его!.. О, отпусти меня! Отпусти!“

„Не противься виднію“ произнесъ жрецъ. „Оно вышло къ теб изъ святилища, изъ священнйшаго алтаря. Оно отмтило тебя, какъ человка, отличнаго отъ остальныхъ, какъ человка, котораго мы будемъ отнын почитать и о которомъ будемъ заботиться. Но все это ты долженъ заслужить, покоривъ свое строптивое сердце“.

Я молчалъ. Слова его падали мн на сердце, словно куски льда; смысла ихъ я не понималъ, да и невозможно было мн понять его; но что я живо чувствовалъ, такъ это былъ холодъ, вявшій отъ его рчей. Посл продолжительной паузы, во время которой я изо всей силы старался изгнать тотъ образъ изъ ума, чтобы избавиться отъ угнетавшаго меня чувства страха, я вдругъ вспомнилъ нчто такое, отъ чего сразу почувствовалъ облегченіе, и спросилъ:

„А гд тотъ смуглый человкъ, котораго я видлъ вчера въ саду?“

„Что? гд садовникъ Себуа? Да, вроятно, спитъ у себя въ комнат; а какъ разсвтетъ, такъ встанетъ и выйдетъ въ садъ“.

„Можно мн къ нему?“ спросилъ я съ лихорадочнымъ волненіемъ, при чемъ сложилъ даже молитвенно руки, такъ я боялся отказа.

„Въ садъ? Если ты — въ возбужденномъ состоніи, то прогулка по утренней рос, среди цвтовъ, успокоитъ это ненормальное состояніе. Какъ станетъ разсвтать, такъ я тотчасъ позову Себуа, чтобы онъ увелъ тебя къ себ“.

Я никакъ не ожидалъ, что онъ такъ легко согласится исполнить мою просьбу, и, испустивъ глубокій вздохъ облегченія, отвернулся отъ него и закрылъ глаза. Я лежалъ тихо, стараясь отгонять отъ себя всякія страшныя картины и виднія и думалъ только о томъ наслажденіи, съ какимъ я вырвусь изъ этой спертой, надушенной искусственными благовоніями, атмосферы, чтобы упиться благоухающимъ дыханіемъ свжаго воздуха. Я ждалъ молча, а жрецъ все сидлъ неподвижно рядомъ со мной, и мн казалось, что проходили часы за часами въ этомъ томительномъ ожиданіи. Наконецъ, онъ всталъ и погасилъ огонь въ серебрянномъ свтильник; и только тогда замтилъ я срый, тусклый свтъ, проникавшій черезъ высокія окна въ комнату.

„Я позову Себуа и пошлю его къ теб,“ промолвилъ жрецъ, повернувшись ко мн лицомъ. „Помни, что эта комната — твоя, что отнын она принадлежитъ теб. Возвращайся сюда къ началу утреннихъ церемоній, потому что тебя здсь будутъ ждать послушники съ ванной и маслами“.

Мысль, что я по какой то странной игр судьбы представляю изъ себя важное лицо, сильно меня смущала и я робко спросилъ:

„А почему я буду знать, что пора возвращаться сюда?“

„Теб нтъ нужды возвращаться раньше конца утренней трапезы, а къ ней сходятся по звонку. Впрочемъ, Себуа теб скажетъ“.

И съ этими словами онъ удалился.

Мысль о свжемъ воздух, который снова придастъ бодрость моимъ переутомленнымъ членамъ, наполняла меня чувствомъ живйшаго удовольствія; кром того, меня тянуло опять взглянуть на странное лицо Себуа и на его нжную улыбку, по временамъ совершенно сглаживавшую его безобразіе. Казалось, будто это единственное человческое лицо, которое мн пришлось видть съ тхъ поръ, какъ я разстался съ матерью.

Я окинулся себя взоромъ, чтобы посмотрть, все-ли еще на мн мое блое платье, и готовъ-ли я идти съ садовникомъ. Да, оно было на мн, чистое, блое. Глядя на него, я испытывалъ чувство гордости, потому что никогда еще не случалось мн носить одежды изъ такой тонкой ткани. Мысль, что я скоро буду въ обществ Себуа, настолько успокоила меня, что я, лежа на своемъ лож, безпечно разглядывалъ свое платье и спрашивалъ себя, чтобы подумала мать, увидавъ на мн такое прекрасное, тонкое полотно.

Вскор послышались шаги, которые сразу оторвали меня отъ мечтаній: въ дверяхъ показалось загадочное лицо Себуа, и смуглый обладатель его, направился прямо ко мн… Да, онъ былъ безобразенъ, неуклюжъ; въ его вншности не было и слда изящества, а между тмъ, когда онъ вошелъ и взглянулъ на меня, при чемъ все лицо его озарилось той особенной улыбкой, которую я такъ хорошо запомнилъ, я почувствовалъ въ немъ самомъ человка, а въ сердц его — присутствіе любви! Я протянулъ къ нему руки и привскочилъ съ ложа.

„О, Себау!“ воскликнулъ я, и при вид кроткого выраженія этого лица мои глаза наполнились чисто-дтскими слезами. „Себуа, зачмъ я — здсь? Почему они говорятъ, что я — не такой, какъ вс прочіе? Себуа, скажи, неужели мн опять предстоитъ увидть тотъ ужасный образъ?“

Себуа подошелъ ко мн и опустился на колни; очевидно, преклонять колни, когда его охватывало чувство благоговнія, казалось этому смуглому человку чмъ-то совсмъ естественнымъ.

„Сынъ мой“, сказалъ онъ, „небо одарило тебя открытыми очами. Мужественно пользуйся этимъ даромъ и ты будешь свточемъ, который засіяетъ во мрак, спускающемся понемному на нашу несчастную родину“.

„Не хочу я быть свточемъ!“ возразилъ я съ досадой; его я не боялся и спшилъ излить свои мятежныя чувства. „Не хочу я длать вещей, посл которыхъ чувствуешь себя такъ странно! Зачмъ только я видлъ лицо этого привиднія, которое стоитъ теперь все время передо мной и заслоняетъ мн дневной свтъ?“ Вмсто всякаго отвта Себуа всталъ и проговорилъ, протягивая мн руку:

„Пойдемъ со мной, пойдемъ! Будемъ гулять среди цвтовъ; утренній воздухъ освжитъ твою голову, и тогда мы съ тобою поговоримъ обо всемъ этомъ“.

Я тотчасъ всталъ, не долго думая. Мы пошли руку въ руку по коридору и добрались такимъ образомъ до садовыхъ воротъ, черезъ которыя и вступили въ садъ. Какъ передать чувство радости, которое охватило меня сразу, чтобы затмъ разростаться все больше и больше, по мр того, какъ я вдыхалъ въ себя утренній воздухъ. Никогда еще ничто въ мір природы не доставляло мн такого высокого, живого наслажденія! Все меня радовало: и переходъ изъ спертаго, пропитаннаго куреніями, воздуха, совершенно отличнаго отъ того, къ которому я до сихъ поръ привыкъ; и то, что я вновь убдился въ томъ, что вн храма міръ по старому прекрасенъ и реаленъ…