Чтение онлайн

— Я ошибался во всем, кроме одного.

В том, что ты чертовски красивая. Вот в чем я не ошибся.

Не знаю, поняла ли она это, но это и не важно, потому что моя рука задевает юбку её платья на бедре.

Она с трудом сглатывает, и от корней волос по её шее скатывается капелька пота.

— Единственное, что я люблю в своей жизни здесь, — это то, что я могу быть со своими братьями. В остальном я ненавижу всё. Всё, Тимос.

Я начал испытывать к этой девушке глубокую симпатию. Не могу это объяснить, но в ней столько доброты, мягкости и красоты, что мне кажется преступлением то, как жизнь обходится с ней.

Меня наняли защищать её от таинственного киллера, рыщущего по острову… но кто защитит её от отца? Кто защитит её от злобы той жизни, к которой она принуждена?

— Чего бы ты хотела от жизни, Афродита? Скажи мне.

Она не велит мне не совать нос в чужие дела, как я ожидал.

— Я хотела бы изучать астрофизику, как всегда мечтала. Психология мне нравится, но это было единственное из предложенного, что отец счел «подходящим для такой леди, как ты». Астрофизика — для мужчин, по его мнению. Я бы хотела перестать носить эти платья, — она хватает ткань своего розового, бесконечно длинного наряда, облегающего тело, — и иметь возможность надевать те спортивные костюмы, в которых вечно ходят мои братья. Но они «недостаточно женственные», а я должна одеваться «как подобает девушке». Я хотела бы учиться, получить диплом, закончить магистратуру, сделать блестящую карьеру. Может, совершить что-то важное, открытие, которое останется в истории астрофизики, как это сделала Энни Джамп Кэннон. И я хотела бы подстричься. — Она перебрасывает длинную золотистую прядь, доходящую ей до талии. — Я бы хотела отрезать каре, если бы только Кронос Лайвли не считал, что короткие волосы — это неженственно, и что настоящая женщина должна быть длинноволосой. Я хотела бы, чтобы на каждого парня, с которым я хочу встречаться, я не получала стандартный ответ: «Ему нужны только твои деньги и внешность, ты даже выбрать не можешь». Будто невозможно потянуться к человеку ради его ума, ради того, что у него внутри. Я хочу жизнь, в которой первым делом обо мне говорили бы не «она красавица», а «она умная».

К концу монолога её дыхание сбилось, а глаза заблестели от слез. Я не могу сдержать лицо. Я… раздавлен.

— Почему я здесь? — я возвращаюсь к её первому вопросу. — Потому что от того, как с тобой обращается отец, меня тошнит. Это вызывает во мне слепую ярость. Я даже объяснить не смогу, но именно это я чувствую.

— Ты думал, он святой? — насмехается она.

— Нет. Все знают его репутацию. И всё же семья для него священна, как он всегда пытается показать, — я не представлял, что за этим скрывается столько дерьма.

Она жмет плечами, выставляя напоказ безразличие, которое, я уверен, ложно. Когда наши взгляды встречаются, она густо краснеет.

Она задирает голову и смотрит в небо над нами, избегая зрительного контакта, ставшего слишком интимным. Несмотря на величественные кроны деревьев, здесь есть просветы, в которых видно невероятное количество светящихся точек.

— Кто такая Энни Джамп Кэннон? — нарушаю я тишину.

Она улыбается мне. Она… растрогана? Или её забавит моё невежество? — Она была первой женщиной, занявшей пост руководителя Американского астрономического общества, который всегда считался мужским. Она разработала систему классификации звездных спектров, которой пользуются до сих пор.

— Значит, тебе нравится астрофизика, да? — продолжаю я. — Звезды, космос и всё такое?

Она хмурится, всё еще глядя в небо.

— Не совсем. Между астрономией и астрофизикой есть разница. Астроном наблюдает за космосом, а астрофизик пытается понять, как он устроен. Иными словами, первая наука составляет каталоги звезд, галактик, туманностей и космических объектов, измеряя их данные — например, яркость, расстояние, массу. Астрофизика же использует эти данные, чтобы строить теории о механизмах — таких как звездная эволюция, рождение планет и, в целом, все законы природы, управляющие Вселенной.

— Если честно, понятия не имел.

Она улыбается. И на этот раз я понимаю, что она смеется не надо мной. Напротив, она выглядит счастливой.

— Меня очаровывают обе. Я начала с астрономии, а потом захотела заниматься астрофизикой. Представь, в детстве я верила, что стану ученым в NASA и полечу на Луну.

— И ты больше в этом не уверена?

Она качает головой. — Пока мой отец жив, у меня никогда не будет той жизни, которой я хочу. И, скорее всего, когда он умрет, будет уже слишком поздно начинать жить так, как хочется мне. Если бы не мой близнец и братья, я бы не боялась смерти.

Она опускает голову, глядя на меня, и застает врасплох: я смотрю на неё уже долго. Слишком долго. Определенно.

— Бросай психологию и иди на астрофизику, — выпаливаю я.

— Не могу. Отец этого не переживет, он меня просто затерроризирует. Изучение психологии хотя бы позволит мне помогать другим. Я бы хотела заниматься детьми, в первую очередь, — рассказывает она. — До психологии в моих мечтах была медицина, но, мало того что это «абсолютно мужское дело», так это еще и стезя Аполлона, а родители не хотят, чтобы двое детей учились в одной области.

Боже, в этой семейке хоть что-то нормальное есть?

— Расскажи мне еще что-нибудь, — шепчу я. — Что-нибудь о звездах.

Она замирает, пораженная, приоткрыв рот и широко распахнув глаза.

Я машу рукой перед её лицом. — У тебя что, опять аневризма, Афродита?

— Эта шутка не была смешной в первый раз, и никогда не станет.

— И всё же ты улыбаешься.

— Это неправда.

— Правда, я же вижу.

— А я чувствую, что делаю. Я не улыбаюсь.

Но пока она это говорит, уголки её губ ползут вверх, и я указываю на них с победным видом. — Видишь?

Она фыркает и подходит к первому попавшемуся дереву; садится, прислонившись спиной к влажной коре, и вытягивает ноги, снова принимаясь изучать небесный свод над нами. Я без слов следую за ней и сажусь рядом. Ближе, чем когда-либо за эти дни.

— Созвездие Близнецов — одно из моих любимых, — тихо бормочет она. — Знаешь, что внутри него почти все звезды расположены парами?

— Расскажешь мне что-нибудь об этом созвездии? Разве со звездами обычно не связаны какие-то особенные мифы?

Она кивает и бросает на меня взгляд краем глаза, будто удивлена моим интересом.

— Кастор и Поллукс — самые яркие звезды в созвездии Близнецов. Поллукс сияет чуть сильнее напарницы, но его видимая звездная величина меньше, — начинает она. — Одна из самых известных легенд о Касторе и Поллуксе берет начало в Древнем Риме. Примерно в пятисотом году до нашей эры… — Она резко замолкает. — Прости, это совсем не интересно.

Что? Бред какой.

Я подаюсь вперед, пытаясь поймать её взгляд. — Напротив, я хочу знать. Продолжай.

— Ты уверен?

— Глаза на меня, Афродита.

Она подчиняется, как и всегда. И я пользуюсь моментом, чтобы одарить её самым мягким и подбадривающим взглядом, на какой только способен.

— Продолжай, пожалуйста, — шепчу я.

Мне хочется, чтобы она и дальше смотрела на меня, но она резким движением отворачивается к небу, ускользая.

— Примерно в пятисотом году до нашей эры царь Рима, Тарквиний Гордый, был изгнан из города из-за своего тиранического режима. Тогда вместе со своим зятем Октавием Мамилием и при поддержке латинских народов он решил напасть на Рим, чтобы вернуть себе трон. Это знаменитое столкновение вошло в историю как битва у Регилльского озера. Римская армия была вдвое меньше латинской, но, согласно легенде, диктатор Авл Постумий Альб, командовавший римскими войсками, воззвал к помощи греческих богов. Тогда Кастор и Поллукс, сыновья Зевса, спустились на поле боя, и римляне выиграли войну. На самом деле правильнее было бы сказать, что они победили благодаря лучшей военной стратегии, несмотря на численный перевес врага, но история звучит эффектнее, если остановиться на божественном вмешательстве Зевса.