Чтение онлайн

Интересно сравнить 21:24 с единственной другой открытой ссылкой на Любимого Ученика в Евангелии от Иоанна. Два утверждения: «Знаем, что истинно свидетельство его» (21:24) и: «Он знает, что говорит истину» (19:35) — совершенно эквивалентны, с той лишь разницей, что одно из них в первом, другое в третьем лице. Подчеркнутое «он» (ekeinos) в 19:35 должно усилить заявление о свидетельстве [991] , то есть играет ту же роль, что и множественное число первого лица. Кроме того, 19:35 показывает, что, по крайней мере, некоторые важнейшие элементы свидетельства Любимого Ученика может засвидетельствовать только он сам. Все, что он может сделать как в 19:35, так и в 21:24 — торжественно подтвердить, что его свидетельство истинно. Другие люди не могут подтвердить его или опровергнуть: им остается только верить.

Ин 1:14–16. Ин 1:14 — шестой и последний случай в Иоанновых писаниях, где в «мы» можно узнать множественное число авторитетного свидетельства. Этот случай я оставил напоследок, поскольку он не столь ясен, как остальные пять. В отличие от остальных, в нем не используются слова «свидетель» и «свидетельствовать» — хотя глагол «свидетельствовать» в применении к Иоанну Крестителю появляется в следующем стихе (Ин 1:15). Однако, как мы уже отмечали, понятие видения у Иоанна регулярно связывается с понятием свидетельствования как при использовании множественного числа авторитетного свидетельства (1 Ин 1:1–2; 4:14, Ин 3:11), так и в других случаях (Ин 1:32, 34; 3:32; 19:35). Хотя слова «свидетельство» или «свидетельствовать» здесь не используются — фраза «мы видели славу Его» представляет собой недвусмысленное свидетельство.

Однако необходимо обратить внимание и на то, что в 1:14 и 1:16 содержатся еще два случая употребления множественного числа первого лица. [Таким образом, во всем Евангелии мы встречаем четыре случая, когда автор, говоря от своего лица, употребляет множественное число первого лица: 1:14 (дважды), 16; 21:24.] Кто такие «мы» во фразе: «И Слово стало плотию, и обитало с нами»? Кто такие «мы» во фразе: «И от полноты Его все мы приняли»? Многие комментаторы видят во всех трех случаях ассоциативное «мы», в котором автор объединяет себя с читателями или со всеми христианами. Это, безусловно, верно в случае стиха 16: однако это «мы» явно отделено от «мы» в стихе 14 — там было просто «мы», а здесь «все мы». Существует определенное различие между свидетельством очевидцев («мы видели славу Его») и опытом всех христиан, не все из которых были очевидцами, но все получили благодать от полноты благодати в Иисусе Христе.

Больше вопросов вызывает соотношение между «обитало с нами» и «мы видели» в стихе 14. Если под «мы» имеется в виду одно и то же, то оба «мы» должны относиться к ученикам Иисуса, и «мы видели» является истинным множественным числом — диссоциативным «мы», означающим «я и другие ученики» [992] — а не «мы» авторитетного свидетельства. Однако «с нами» может относиться и ко всему человечеству: Иисус, воплощенное Слово, жил человеческой жизнью среди людей. Тогда «мы» в «мы видели славу Его» может быть эквивалентно «я» — то есть это «мы» авторитетного свидетельства. Я склонен полагать, что так оно и есть: не только из–за характерности этой идиомы для Иоанна, но и потому, что в таком случае «мы» авторитетного свидетельства в прологе Евангелия образует inclusio с «мы» авторитетного свидетельства в его эпилоге. Однако тот, кто читает или слышит 1:14 в первый раз, этого не поймет. Даже если такой читатель знаком с «мы» авторитетного свидетельства, отсутствие термина «свидетель» или «свидетельствовать» в данном стихе оставит его без четких указаний на то, что множественное число здесь следует понимать в этом смысле. Такой читатель не сможет сказать, обращается ли это первое «свидетельское показание» в Евангелии к опыту единственного свидетеля, написавшего Евангелие, или группы учеников, от имени которых он пишет (в этом случае можно было бы говорить о групповом, корпоративном авторстве). Эта двусмысленность продолжается и впоследствии: даже в первой части заключения Евангелия (20:30–31) речь идет только о свидетельстве учеников Иисуса в целом. И лишь во второй части заключения, как мы уже видели, на первый план выходит один конкретный ученик — важнейший свидетель и, как выясняется, автор Евангелия. Таким образом, как и другие эпизоды этого Евангелия (например, 19:35), 1:14 необходимо перечитать еще раз, в свете открывшейся читателю личности автора. Тогда только можно увидеть, что в 1:14 речь идет не о множестве учеников, но об авторитетном «мы» Любимого Ученика. О том, почему личность автора как важнейшего свидетеля и автора Евангелия не раскрывается до самого конца — повторю еще раз, я намерен поговорить в следующей главе.

В этом Евангелии есть еще один отрывок, который можно истолковать, признав в нем «мы» авторитетного свидетельства. Случаи 21:24 и 1:14 разъяснены нами достаточно и не нуждаются в дополнительных подтверждениях, содержащихся в предыдущем разделе. Однако аргументация предыдущего раздела, если она убедительна, дает нам дополнительное свидетельство сознательного использования автором этой идиомы.

В 12:38, подводя итоги общественного служения Иисуса, Иоанн цитирует по Септуагинте Ис 53:1, подчеркивая, что общим ответом Иисусу было неверие. в этом неверии он видит исполнение пророчеств Исайи, как Ис 53:1, так и Ис 6:10, которые Иоанн цитирует дальше, в стихах 39–40. Цитата из Ис 53:1 как нельзя лучше подходит для подведения итогов деятельности Иисуса от начала его служения и вплоть до начала Страстей, поскольку этот стих появляется в начале знаменитого рассказа Исайи о Страдающем Служителе Господнем (Ис 52:13–53:12) — отрывка, который Иоанн, как и многие другие раннехристианские писатели, несомненно, понимал как пророчество о Страстях и смерти Иисуса [993] .

Однако как именно Иоанн понимает Ис 53:1? Прежде всего, от чьего лица написан стих, приведенный Иоанном? Комментаторы часто и справедливо указывают, что две строки цитируемого стиха соответствуют двум сторонам общественного служения Иисуса: его словам («слышанному от нас») и делам или чудесам («мышце Господней») [994] . Однако большинство комментаторов не объясняют, от чьего имени здесь ведется речь. Очевидно, не от имени проповедников христианского благовестия, как в этой же цитате у Павла (Рим 10:16) [995] , поскольку в этом контексте речь идет о вести Иисуса, которой не поверили те, кто слышал его слова и видел его дела на протяжении повествования, вплоть до этого момента. Так, например, Бисли–Мюррей предполагает, хотя и в качестве лишь одного из вариантов, что в понимании этой цитаты у Иоанна говорящий, от лица которого идет речь, может быть Иисусом. Иисус вполне мог назвать свои слова «слышанным», поскольку, согласно этому Евангелию, услышал свои слова от Отца (3:34; 7:16; 8:26; 12:49) [996] . Однако в то же время, как ясно дает понять Евангелие, эти слова были свидетельством Иисуса (3:11, 32; 5:31; 7:7; 8:14, 18; 18:37). Поэтому вполне естественно, что здесь, как и в 3:11, по отношению к нему используется «мы» авторитетного свидетельства. Естественно это и в контексте Исайи, где эти слова — жалоба Страдающего Служителя на то, что его весть, принесенная от Бога, отвергнута. Ведь Служитель — также и свидетель Божий (Ис 43:10; 55:4). Иоанн должен был хорошо это сознавать, поскольку, как мы покажем в следующей главе, важная тема свидетельства и связанные с ней метафоры в его Евангелии связаны с второ–Исайевым изображением космического суда истины, на котором Служитель и Израиль выступают как свидетели Бога. Возможно даже, что именно из–за «мы» авторитетного свидетельства, вложенного в уста Страдающего Служителя в Ис 53:1, Иоанн применил эту идиому к Иисусу, свидетельствующему в свою пользу, в своем Евангелии (3:11).

В предыдущей главе мы показали, что, согласно Ин 21:24, Любимый Ученик стал и основным свидетелем, на воспоминаниях которого основано это Евангелие, и автором, который его написал. Теперь разберемся подробнее в понятиях «свидетель» и «свидетельство» применительно к Евангелию от Иоанна.

Отправной точкой наших рассуждений в этой книге послужил труд Самуэля Бирскога, в котором он сравнивает роль устной истории в античной историографии с ролью очевидцев в евангельских преданиях. Это значит, что нас интересуют очевидцы: люди, находившиеся в непосредственном контакте с Иисусом и непосредственно воспринимавшие события его истории. Мы постарались показать, что тексты Евангелий отстоят от сообщений этих очевидцев не столь далеко, как принято считать в новозаветной науке последних нескольких десятилетий. Мы помнили наблюдение Бирскога, что античные историки предпочитают опираться на свидетельства участников событий, а не посторонних наблюдателей, поскольку первые имеют больше возможностей понять и истолковать значение событий, которым стали свидетелями. Следовательно, отметили мы вместе с Бирскогом, такие очевидцы были «не только наблюдателями, но и толкователями» [997] . С той же закономерностью встречаемся мы и в случае Евангелий: очевидцы, которые передавали предания, а также до самой своей смерти активно выполняли роль гарантов их подлинности, не просто вспоминали и рассказывали свои истории — и в процессе их восприятия, и во время вспоминания они, естественным образом, давали им истолкование. Однако в своем поиске очевидцев и их роли в создании Евангелий мы исходим из того, что эти люди — по большей части ученики и приверженцы Иисуса в период его служения — в самом деле непосредственно переживали события, о которых говорили, и, пересказывая и истолковывая свои воспоминания, выступали, по критериям античной историографии, как вполне надежные информанты.

В таком контексте кажется очевидным, что «свидетельство» Любимого Ученика следует трактовать в историографическом смысле. Более того: если мы вспомним, что, по мнению античных историков, наилучшая основа для исторического сочинения — это непосредственное участие самого автора в описываемых событиях, то утверждение Четвертого Евангелия, что Любимый Ученик — не только его основной источник, но и автор, приобретает новый смысл. В этом Евангелии мы встречаемся с тем, что Бирског называет «показаниями очевидца». Заявлению Любимого Ученика можно найти параллели, например, у Иосифа Флавия, рассказывающего о своей «Иудейской войне»: «Историю этой войны я смог написать, поскольку во многих ее событиях был участником, и для большинства событий — очевидцем (autopt^es); короче говоря, ничто из сказанного или сделанного не осталось мне неизвестным» (Против Апиона, 1.55). (Разумеется, это не гарантирует абсолютной точности рассказа Иосифа, не говоря уж об объективности. У него были свои цели, а первую очередь — необходимость оправдать собственные действия и выставить себя в наилучшем свете.)

Однако верно ли, что именно в таком контексте следует понимать «свидетельство» Любимого Ученика из Четвертого Евангелия? Прежде чем идти дальше, полезно будет прояснить возможную лингвистическую путаницу, связанную с английским значением слов «свидетель», «свидетельствовать» и «свидетельство». Этими словами в переводах Нового Завета обычно передается греческое marture^o и однокоренные с ним. Изначально эти слова имеют юридическое значение и вне контекста реального суда представляют собой юридическую метафору. То же верно и для английских слов «свидетель» и «свидетельствовать», хотя в некоторых случаях они уходят очень далеко от своего первоначального юридического значения. Но при переходе к слову «очевидец» возникает путаница. По–гречески понятие очевидца или человека, непосредственно пережившего то или иное впечатление, передавалось термином autopt3s: этот термин используется и у Иосифа Флавия, и в предисловии к Евангелию от Луки. Это слово не имеет отношения к юриспруденции: однако его английский перевод — eyewitness — также представляет собой юридический термин. Это может затемнить тот факт, что в древнегреческой историографии понятие сообщений очевидцев, для которого Бирског использует термин «показания очевидцев», само по себе не имело юридических коннотаций и очень редко выражалось при помощи юридических метафор [998] . Даже само слово autopt^es используется редко — чаще та же мысль передается с помощью обычной лексики видения, присутствия и рассказа о пережитом. Таким образом, в древнегреческом языке имеется «чистое» понятие очевидца, не связанное ни с какими юридическими коннотациями, которого нет в английском. Важно отметить, что использование marture^o и однокоренных слов в Новом Завете само по себе не связано с историографической лексикой — хотя, как мы увидим далее, может использоваться и в историографическом значении.