Чтение онлайн

Поскольку совершаемый игроком выбор сам по себе ничего не говорит о том, моделировал ли этот человек чужое психическое состояние, мы в своем исследовании решили проверить, покажет ли фМРТ разницу между двумя стратегиями (с выстраиванием МПС и без выстраивания). Мы надеялись, что МПС проявится в форме активации областей мозга, связанных с теми функциями, о которых я говорил выше. Если же испытуемый будет воспринимать другого игрока как элемент лотереи, активируются только те мозговые структуры, которые связаны с риском и вознаграждением.

Мы организовали для участников эксперимента серию игр, аналогичных оленьей охоте, во время которых сканировали головной мозг испытуемых в томографе{79}. В каких-то играх в напарники, как на реальной охоте, испытуемому доставался человек. В каких-то мы заменяли напарника лотереей с тем же шансом на выигрыш. Если у испытуемого паттерны активации областей мозга при этих двух условиях выглядели одинаково, можно было предположить, что он превращает оленью охоту в простую азартную игру. Если же активация различалась, значит, во время оленьей охоты у испытуемого включались другие процессы.

Первое, что мы заметили, – разницу в количестве предпочтений, доминирующих по выигрышу (поимка оленя). В лотерейных играх участники выбирали доминирующий по выигрышу результат в 43 % случаев. В оленьей охоте его доля вырастала до 73 %. То есть одного осознания, что вы играете против человека, хватало, чтобы повысить количество сотруднических предпочтений почти вдвое, а значит, как мы и подозревали, оленья охота пробуждает другие когнитивные процессы.

Эти поведенческие данные четко показывали, что в оленьей охоте присутствует некий процесс социального взаимодействия. Объяснений полученным результатам у нас нашлось два. Возможно, ключевые когнитивные процессы у оленьей охоты и лотереи в основе своей одинаковы, но наличие в первой другого человека, напарника, склоняет испытуемого к тому, чтобы сделать выбор в пользу варианта, доминирующего по выигрышу. Сперва мы выяснили по результатам нейровизуализации, какие нейронные сети участвуют в выборе варианта, доминирующего по выигрышу, вне зависимости от того, происходило это при игре в оленью охоту или в лотерее. Анализ выявил широкую полосу активности, тянущуюся от затылочной коры через макушку к теменной доле, то есть охватывающую области, участвующие, насколько нам известно, в зрительном внимании. Самое простое объяснение, которое мы смогли предложить, было следующее: выбор варианта, доминирующего по выигрышу, требовал пристально изучить сравнительную ценность добычи, и необходимость эта возникала как при оленьей охоте с напарником, так и в обезличенной лотерее.

Затем мы вплотную занялись изучением вариантов, доминирующих по выигрышу. В этих предпочтениях мы обнаружили заметную разницу в зависимости от того, относился выбор к оленьей охоте или к лотерее. У игравших в оленью охоту значительно большую активность проявляла зона под названием «клин». Он скрывается во внутренних складках мозга, располагаясь вдоль средней линии затылочной коры, и представляет собой часть зрительной системы, особенно чувствительную к социальной информации, в том числе к задачам, требующим выстраивания МПС{80}. Эта дополнительная активность, обозначившаяся при оленьей охоте, распространялась и на соседнюю область – веретенообразную извилину, ключевой элемент системы распознавания лиц. Оленья охота не просто соотносилась с активностью в клине и веретенообразной извилине, мы наблюдали у охотников на оленя сильную корреляцию между ростом активности и ростом предпочтения вариантов, доминирующих по выигрышу.

Важно отметить, что напарник, с которым испытуемый играл в оленьей охоте, оставался для него невидимым. На самом деле он просто отсутствовал физически: выбор вариантов для напарника мы брали из решений предыдущих участников эксперимента. Испытуемым об этом условии сообщалось заранее, никакого обмана с нашей стороны не допускалось. Так почему же повышалась активность в областях, связанных с распознаванием лиц и выстраиванием МПС?

Экономное объяснение будет заключаться в том, что испытуемые ментализировали своих фантомных напарников. Этот тип ментализации предполагает два этапа: вообразить присутствие другого человека, а затем представить, как бы он поступил. Мы уже знаем, что зрительное воображение перепрофилирует сети зрительного восприятия. Когда вы закрываете глаза и представляете закат, вы активируете зрительную кору, хотя входящих данных от глаз к ней не поступает. Именно так и происходило, когда испытуемые пытались представить своего напарника по оленьей охоте. И если считать степень активации соответствующих областей показателем того, насколько старательно испытуемый представлял себе своего партнера, то очевидно, что такая старательность коррелировала с частотой выбора варианта, доминирующего по выигрышу. Это означало, что преуспевающие в ментализации сотрудничали чаще.

Возвращаясь к примеру Руссо, замечу: теперь мы без труда поймем, как мог вестись эволюционный отбор в пользу ментализации. Когда первобытный человек осознал, что соседи тоже о чем-то думают (в том числе и о нем), все изменилось. Те, кто сумел использовать это осознание для совместной работы, стали жить лучше, а несумевшим оставалось перебиваться зайцами, добытыми в одиночку. Модели эволюции позволяют предположить, что в любой популяции найдутся как способные, так и не способные к сотрудничеству. Если все будут ловить зайцев, те немногие, кто объединится для охоты на оленей, получат существенное преимущество. Если же все будут охотиться на оленей, даже закоренелому единоличнику все равно перепадет что-то от общего благосостояния. Популяция будет колебаться между двумя крайностями, пока не выработает так называемую эволюционно стабильную стратегию.

В современном обществе сотрудничество приветствуется. Настолько, что мы создали политические, экономические и религиозные институты, призванные обуздывать индивидуалистические поползновения. Такие институты с их кодексами правил и законов – единственный испытанный способ избежать трагедии ресурсов общего пользования и сберечь общественное достояние. В следующих главах мы рассмотрим, как эти правила приобретают статус священных.

Как рассуждал Руссо, выгоды принадлежности к обществу можно обрести, только поступившись индивидуальностью. Ментализация и МПС – мощные когнитивные функции, настолько туго вплетенные в ткань человеческого мозга, что ни одну нашу мысль в действительности не удастся признать исключительно нашей. В любой социальной ситуации нам приходится постоянно переключаться между собственными мыслями и тем, что (в нашем понимании) думают другие. Можно зайти еще дальше и смоделировать их представление о нас, то есть подумать о том, что думает о нас другой человек. Таким образом, в любых социальных обстоятельствах у нас в голове будет несколько версий самовосприятия: собственная и те, которые, как нам кажется, складываются у окружающих. И все это из-за способности человека думать о том, что думают остальные.

И здесь мы возвращаемся к вопросу, заданному в самом начале: кто вы? Как мы уже поняли, с нашими перцептивными процессами единственный правильный ответ на этот вопрос невозможен. Понятие единственного «я» само по себе не что иное, как нарративный конструкт. У нас есть прошлые «я», будущие «я», варианты чужих представлений о нас и все оттенки «я», проявляющиеся в обществе. В следующих двух главах мы посмотрим, как далеко простирается эта многоликость, и копнем поглубже, чтобы узнать, есть ли у нашего «я» некое неизменное ядро.

Глава 10

Эволюция группового мышления

Я уже высказал в предыдущей главе предположение, что моделирование чужого психического состояния дает эволюционное преимущество, ради которого приходится поступаться индивидуализмом. Однако способность ментализировать или строить модель психического состояния у нас не врожденная. Этот навык вырабатывается в раннем детстве. Примерно года в четыре к ребенку приходит осознание, что окружающие не читают его мысли. Если для взрослого отделять внутренний мир от внешнего естественно и привычно, то для ребенка наличие собственного, недоступного другим внутреннего мира – революционное открытие. Понимание, что наши мысли только наши, – важная веха на пути к полноценному сознанию.

Это открытие ведет к разворачиванию целого комплекса когнитивных процессов. Сперва ребенок узнаёт, что донести свои мысли до окружающих можно, только озвучив их, а затем начинает усваивать, что не всё приходящее на ум стоит выбалтывать. Некоторые мысли можно оставить при себе. Отсюда уже рукой подать до озарения, что высказывания не обязаны в точности повторять мысли. И вот когда до нас доходит, что наши мысли сокровенны, мы обретаем силу. Мы видим, что от нас, и только от нас зависит, чем делиться с другими. В общем-то наши мысли и есть последняя граница приватности; технологии (пока) не в состоянии прочитать их, чтобы скармливать какому-нибудь алгоритму и продавать нам еще больше того, чего мы в глубине души жаждем. Мы крепко держимся за представление, согласно которому наши мысли принадлежат только нам.

Увы, это представление тоже иллюзия. Как возникают мысли? Они ведь не рождаются из ниоткуда в недрах нашей головы. Наоборот. В этой главе мы откинем штору, за которой скрывается Волшебник страны Оз нашего мозга, и выставим на всеобщее обозрение убийственную банальность наших мыслей. А еще увидим, как легко наш мозг усваивает чужое мнение – настолько легко и охотно, что мы принимаем его за собственное.

То, как люди влияют на картину мыслей друг друга, изучает социальная психология, и эта область науки относительно молодая. Вскоре после окончания Второй мировой войны, когда еще не остыла память о Нюрнбергском процессе, началось коллективное самокопание в поисках ответа на вопрос: почему столько немцев поддерживали нацистскую идеологию геноцида? Они просто выполняли приказы и боялись восстать? Или коллективная психология войны каким-то образом меняет мировоззрение? Вопросы не в бровь, а в глаз, и касаются они как раз принадлежности личного нарратива.