Чтение онлайн

Хотя священные ценности играют важную роль в наших представлениях о себе, они адски трудно поддаются изучению. Нельзя просто спросить человека, что для него свято, и ожидать точного и четкого ответа. Все дело в том, что говорить об этих священных ценностях – по крайней мере честно – люди обычно не любят. Многие декларируют приверженность основным заповедям, но при этом совершают поступки, идущие вразрез с тем, во что они будто бы веруют. Десять заповедей существуют до сих пор, потому что запрещаемое ими – это именно те поступки, на которые толкают человека эгоизм и своекорыстные интересы, а потакание им способно дестабилизировать общество.

Если непосредственно исследовать священные ценности не получается, может быть, удастся окольными путями выяснить, что именно люди считают основой своей идентичности. Для нас таким окольным путем, позволяющим проникнуть в человеческую душу, стала нейровизуализация. Обращаясь к одному из подразделов этики под названием «Теория добродетелей», мы заключаем, что репрезентация священных ценностей в мозге может принимать две кардинально разные формы{101}. Так, философы-утилитаристы Джон Стюарт Милль и Иеремия Бентам полагали, что в нравственных решениях нужно руководствоваться принципом наибольшего блага для наибольшего количества людей{102}. В таком случае анализ священной ценности с точки зрения издержек и выгоды («Если я это сделаю / не сделаю, я попаду в ад») проявится при нейровизуализации в форме активности структур мозга, связанных с вознаграждением и наказанием. Альтернативой ему выступает деонтологическая этика Иммануила Канта, считавшего, что священная ценность не подлежит обсуждению{103}. Это догма. Если так, то соответствующая нейронная активность проявится в областях, связанных с обработкой правил и законов. То, как в мозге человека представлены его личные фундаментальные ценности – в виде подсчета издержек и выгод или в виде незыблемого правила («Всегда тормозить перед знаком „Стоп“»), – принципиально важно для понимания его натуры. Эта разница не делает человека более (или менее) нравственным, она просто определяет, как ему обрабатывать определенный тип информации. Еще отчетливее значимость этих различий станет видна в следующей части книги, когда речь пойдет о переписывании личных нарративов.

Хотя изначально я никак не связывал исследования нашей лаборатории со священными ценностями, утилитаристский вариант репрезентации в мозге мы, по сути, уже отработали, когда изучали процессы, участвующие в принятии экономических решений. А вот о том, как выглядит деонтологический вариант репрезентации, мы пока действительно ничего не знали. Поэтому я обратился к Скотту Атрану, едва ли не лучше всех в мире разбирающемуся в том, как нарушение священных ценностей способно привести к терактам. Познакомился я с ним в 2007 г. на научной конференции, финансировавшейся агентствами Министерства обороны. Атран выступал тогда с докладом о том, как он вычислял террористическую группировку, организовавшую теракты в Мадриде 11 марта 2004 г. Как же он это делал? Опрашивая знакомых, жен и родных непосредственных исполнителей.

Атран пришел к выводу, что бомбисты были самыми обычными людьми. Никаких патологий, никакого безумия. Такие же, как множество других молодых марокканцев или тунисцев, ищущих, но никак не находящих лучшей доли. Их знакомство – чистая случайность. Их роднила любовь к футболу и ненависть к Западу за то, что он лишает их будущего. И хотя недовольство их имело экономическую подоплеку, они превратили ее в священную, увязав с принадлежностью к своей группировке. Террористический настрой создавала динамика малой группы, все больше сплачивавшая ее членов вокруг общей для всех темы – унижения. Но на чем же основывалось превращение простого недовольства в идею, за которую люди оказались готовы убивать и гибнуть? Чтобы ответить на этот вопрос, нам нужно было выяснить, какой стороной священной медали – утилитаристской или деонтологической – человек пользовался. И в этом, мы надеялись, нам поможет нейровизуализация.

Атран общался в непринужденной, никого не осуждающей манере, поэтому к нему тянулись. Ему изливали душу и открывали сокровенное, как бармену. Эта способность в свое время спасала ему жизнь, когда он опрашивал людей в самых что ни на есть горячих точках – Афганистане, Сирии, на востоке Турции, в Индонезии. Однако о том, чтобы воспроизвести такое взаимодействие в томографе, не могло быть и речи. Аппарат МРТ предполагает стерильную клиническую обстановку. Многие говорят, что ощущают себя в тоннеле томографа как в гробу. Кроме того, добыть полезные данные в процессе разговора невозможно, поскольку говорящий слишком много двигает головой. Поведенческий эксперимент тоже отпадал: в отличие от большинства простых решений, которые можно исследовать в аппарате МРТ (финансовый выбор, например), решения, диктуемые священными ценностями, обычно не имеют наблюдаемой поведенческой составляющей.

Нам нужно было добраться до священных ценностей каким-то способом, не требующим физического проявления. Если человек утверждает, что Иисус – сын Божий, каким действием он может подтвердить, что свято в это верит? Никаким. И тем не менее мы с Атраном чувствовали, что в активности мозга должны обнаружиться некие признаки, позволяющие отличить истинно верующего от притворщика. Среди вопросов, которые Атран задавал в своих беседах, был один призванный выяснить, при каком условии человек смог бы поступиться священными ценностями. Например, шаббат – это святое, но, если в субботу ваша мать окажется при смерти, вызовете ли вы такси, чтобы доехать до больницы? Большинство сделали бы исключение из правил, признавая, что долг перед близкими, особенно в чрезвычайных обстоятельствах, тоже священен. Этот пример показывает, что выбирать между священными ценностями хоть и тяжело, но допустимо. А вот променять священную ценность на что-либо несвященное, например посмотреть в субботу игру Yankees, не выйдет, каким бы заядлым болельщиком вы ни были. Метод Атрана позволял зондировать такого рода гипотетические компромиссы: о священных для человека ценностях можно было судить по ответам, не требуя демонстрации.

В томографе, повторю, такие беседы невозможны, однако мы нашли альтернативу, вызывая у испытуемого аналогичный отклик более простым способом. Мы предъявляли участникам эксперимента утверждение, побуждавшее их обозначить свою позицию в отношении тех или иных священных ценностей. Например, вы показываете христианину, верующему, что Иисус – сын Божий, фразу «Иисус был сыном Господа». Если человек свято в этом убежден, то он отождествится с этим утверждением, ему, возможно, даже станет тепло на душе. Теперь представим, что мы предъявим прямо противоположное утверждение: «Иисус не был сыном Господа». Истово верующий христианин может счесть это оскорбительным, и такая реакция проявится в нейрональной активности, связанной с отторжением. У агностика же реакция и на первое, и на второе утверждения, скорее всего, будет слабо выраженной. Если ценность не священна, она ничем не отзовется и ничем не оскорбит.

На этом подходе и строился наш план. Предполагалось, что мы будем просто предъявлять участникам утверждения, сформулированные во втором лице. Какие-то из этих утверждений будут цепко сопряжены со священными ценностями – по крайней мере с теми, которые мы полагали священными, – а в каких-то не будет ни капли отсылки к сакральному. Несвященные ценности по-научному называются предпочтениями, к ним относятся все наши «кто/что вам больше нравится» – кошки или собаки, кофе или чай, Coca Cola или Pepsy, Microsoft или Apple. Предпочтения, предполагали мы, на активности мозга почти не скажутся. Фразы, связанные с предпочтениями, спровоцируют разве что оживление в системе вознаграждения, поскольку человек будет взвешивать выгоды и возможные издержки.

Если для утилитаристских решений взвешивание выгод и издержек ключевая составляющая, то для решений деонтологических (основанных на вере) такое соизмерение неприемлемо. Мы надеялись, что, когда респондент будет рассматривать предъявленную ему фразу, увидим разницу между этими двумя типами решений, наблюдая деятельность системы вознаграждения и систем, отвечающих за обработку правил.

Мне этот план казался замечательным, но Моника Капра, преподаватель экономического факультета, с которой мы сотрудничали уже давно (в том числе, как вы помните, при разработке эксперимента, посвященного влиянию экспертного мнения, о котором я рассказывал в десятой главе), моих восторгов не разделяла. Ее не устраивало отсутствие мерила. Мы действительно считаем, что о степени сакральности тех или иных ценностей для человека можно судить по одной только активности мозга? Замечание Моники заставило меня задуматься. Нам нужен был какой-то независимый критерий для оценки того, насколько действительно священны те или иные ценности для человека.

До этого Моника рассказывала мне о таком экономическом понятии, как совместимость стимулов. В двух словах, оно предполагает, что, прежде чем выяснять предпочтения, нужно убедиться в наличии у людей стимула реагировать искренне, иначе им ничего не стоит выдумать что угодно. Для простых предпочтений нередко достаточно использовать механизм аукциона: предпочтения будут выявляться по цене, которую испытуемый готов заплатить за предлагаемое. Аукционы бывают разных типов, но экспериментальным экономистам особенно полюбился основанный на механизме Беккера – ДеГрута – Маршака (БДМ){104}. Участник такого аукциона делает ставку в диапазоне, допустим, от 1 до 100 долларов. Затем в случайном порядке выбирается число от 1 до 100, означающее цену. Если ставка оказывается выше выпавшего числа, участник выплачивает выпавшую цену и получает лот. Аукционы БДМ считаются обладающими совместимостью стимулов, поскольку, в отличие от аукционов на eBay, участнику нет смысла ставить больше, чем он готов заплатить. При этом слишком низкая ставка снижает вероятность получить лот. Соответственно, оптимальная стратегия – ставить ровно столько, насколько желаемая вещь вам дорога.

Это очень хорошая стратегия – для материальных объектов. С тем, что для людей священно, было труднее: эти вещи по определению бесценны. Предположим, рассуждал я, мы даем участнику анкету в формате «вынужденного выбора»: «Вы верите в Бога» vs «Вы не верите в Бога»; «Вы предпочитаете Apple» vs «Вы предпочитаете Microsoft». В конце опроса отвечавший подписывал бы документ, заверяющий его выбор. Таким образом мы бы проводили ревизию его нравственных ценностей. Как совершенно правильно заметила Моника, эта анкета все равно не обязывала бы участника действительно исповедовать эти ценности и придерживаться именно этих предпочтений. Но даже в этом случае, доказывал я, подписаться под чем-то идущим вразрез с убеждениями – составляющими нашего представления о себе – значило бы чем-то поступиться. Анкета виделась мне способом проверить стойкость убеждений участника, которая должна была послужить нам косвенным указанием на его священные ценности. То есть теоретически приверженность священным ценностям должна была бы быть более устойчивой, чем обыденным мирским предпочтениям.