Чтение онлайн

Фактическая сторона дела Джонса до оторопи напоминала дело Мобли. Мрачным декабрьским вечером Джонс с двумя приятелями вломился к соседям. Злоумышленники планировали только кражу и не ожидали, что хозяин окажется дома. Но он оказался, и Джонс его застрелил. Затем, осознав, что наделал, попытался скрыть следы преступления – сжечь тело и дом.

В первую нашу встречу Саммер выложил мне на рабочий стол стопку полароидных снимков с места преступления. Я упрекнул его в попытке надавить на меня, но, прежде чем Саммер, извинившись, собрал карточки, я все-таки увидел краем глаза обугленные останки. Саммер думал показать эти снимки Джонсу во время сканирования его мозга с помощью МРТ. Он хотел выяснить, будет ли отмечаться какая-либо аномалия в реакции мозговых структур Джонса на картинку со сценой преступления. Я объяснил, что нет никаких стандартных реакций на подобные изображения. Что будет означать отсутствие какой-либо реакции? Что Джонс уже бывал на месте преступления? Альтернативный вариант – сильный эмоциональный отклик, характеризующийся всплеском активности миндалины и гиппокампа, – может говорить об узнавании или отражать шок и отвращение, характерные для обычного человека. Научной базы для оценки не существовало.

В 2002 г. прецедентов использования фМРТ в судопроизводстве еще не было, поэтому мы метили в первопроходцы. Признаю, меня это во многом и подкупало. Мне очень хотелось попробовать себя в качестве эксперта-свидетеля. Но результаты тестирования, не имеющие научного обоснования, в суде рассматриваться не будут. Допустимость использования тех или иных данных в качестве доказательств регламентируется сложившейся судебной практикой – наш подход к применению фМРТ, в частности, ориентировался на два официальных документа. Первый касался допустимости представления в суде самого научного свидетельства. В деле «Фрай против Соединенных Штатов» (1923 г.) предлагалось воспользоваться прообразом детектора лжи: эксперт доказывал, что по кровяному давлению можно судить о том, врет человек или говорит правду. Для того времени идея была новаторская, и суд этот метод отклонил, постановив, что научные свидетельства должны рассматриваться в качестве доказательства только в случае полного одобрения практикующими специалистами в соответствующей области. Отчасти именно из-за постановления по делу Фрая проверка на полиграфе не рассматривалась и не рассматривается как доказательство, поскольку большинство специалистов не считает ее надежным свидетельством искренности или лжи. В современной практике постановление по делу Фрая трактуется как означающее, что основание для научного свидетельства должно иметь как минимум публикацию в рецензируемом журнале. Для демонстрации «полного одобрения» этого все равно могло оказаться недостаточно, однако, так или иначе, нам с Саммером в любом случае можно опираться только на опубликованные материалы. Реакция мозга на снимки места преступления явно не соответствовала стандарту Фрая.

В 1993 г. Верховный суд распространил этот стандарт не только на сами свидетельства, но и на экспертное мнение о них. При рассмотрении дела «Доберт против Merrell Dow Pharmaceuticals» суд установил ряд критериев, которыми обязаны руководствоваться судьи. В частности, научное свидетельство должно быть получено путем правильного применения научной методологии. Иными словами, анализ ДНК примут к рассмотрению, только если эксперт позаботится о том, чтобы не допустить перекрестного загрязнения объектов исследования. Критерии, добавленные к Федеральным правилам доказывания[11], периодически пересматриваются и уточняются для большей четкости. В 2002 г. преимущественную силу получил стандарт Доберта, который сводится, по сути, к трем следующим правилам: (1) свидетельские показания должны основываться на данных; (2) свидетельские показания должны быть получены с помощью надежных принципов и методов; (3) свидетель должен применять принципы и методы надлежащим образом.

Мы засели в переговорной и принялись препарировать три этих критерия из стандарта Доберта. С первым проблем не предвиделось. В 2002 г. фМРТ надежно зарекомендовала себя как технология измерения гемодинамических реакций в качестве коррелята нейрональной активности. Засада ожидала нас в пункте втором. Нам требовался тест фМРТ, утвержденный как метод исследования определенного когнитивного процесса, нарушение которого в мозге Джонса можно было бы убедительно продемонстрировать. Саммер полагал, что у его подзащитного какое-то нарушение процессов обработки информации, повлиявшее на его решения той роковой ночью. Но наличие оружия у грабителя указывало на предумышленность и преднамеренность преступных действий, поэтому преподносить поступок Джонса как импульсивный было бессмысленно.

Во мне боролись противоположные и незыблемые для меня принципы. Мне трудно было принять точку зрения Саммера. Роль Джонса в совершенном преступлении сомнений не вызывала. Он отнял жизнь у ни в чем не повинного человека, и в качестве расплаты государство намеревалось потребовать его собственную жизнь. Классическое «око за око». Но эти священные ценности – «Не убий» и «Око за око» – противоречат друг другу. Как нарратив каждая содержит тысячелетний багаж историй, явно слишком сложных для разъяснения и потому требующих сжимать их до простого правила.

Как разрешить этот конфликт нарративов, я не понимал. Кроме того, я находился на территории Саммера – юридической, которая очень сильно отличалась от научной. Я привык к оттенкам, полутонам и вариативности толкования полученных ответов. В юриспруденции же признавалось либо черное, либо белое. Либо виновен, либо невиновен. В душе я так и не смог примириться с принципом эквивалентного воздаяния. Убийство – это неправильно, а значит, убийством убийцы кармическое уравнение не решить. И если окажется, что у Джонса действительно что-то нарушилось в мозге, он все же будет не совсем виноват, рассуждал я.

Мы набросали список когнитивных процессов, которые могли происходить в мозге Джонса в момент совершения преступления. Страх, само собой. Страх самого Джонса, что его поймают, но вдобавок к тому страх жертвы. Может быть, Джонс не распознавал ужас, написанный на лице соседа? В психиатрии и психологии для этого есть отдельный термин – алекситимия, эмоциональная слепота, неспособность распознавать эмоции, как собственные, так и выражаемые другими. К счастью, у нас был обширный массив опубликованных результатов исследования структур мозга, связанных с распознаванием эмоций, особенно по выражению лица.

Современная наука о мимике берет начало в трудах Чарльза Дарвина, полагавшего, что выражение эмоций у человека имеет биологические основы, обнаруживаемые и у животных{113}. Соответственно, считалось, что эмоции, как продукт эволюции, одинаковы у всех людей. И хотя сами эмоции субъективны и скрыты от сторонних глаз, их проявления, наоборот, демонстративны. О том, почему у представителей нашего вида все «написано на лице», ученые спорят до сих пор, но наша способность распознавать выражение радости, страха и отвращения независимо от культурной принадлежности согласуется с теорией Дарвина{114}. В 1960–1970-х гг. профессор психиатрии Калифорнийского университета в Сан-Франциско Пол Экман проторил новую тропу в исследовании мимического выражения эмоциональных реакций. Скомплектовав стандартизированный набор из 18 черно-белых снимков лиц актеров, изображающих разные эмоции, он показывал их представителям разных культур и возрастных категорий. В 10 культурах – от США до Греции, Италии, Японии и Суматры – его научная группа обнаружила высокий уровень единодушия при распознавании радости, удивления, грусти, страха, отвращения и злости{115}.

К 2002 г. экмановским набором снимков стали пользоваться и при исследованиях с помощью фМРТ. В результате было сделано два ключевых открытия. Во-первых, у ряда участков зрительной системы обнаружилась высокая избирательность по отношению к лицам{116}. Эти области, расположенные ближе к затылочной части мозга, почти сразу за тем участком, где зрительная информация попадает в кору, реагировали преимущественно на лица, отдавая им приоритет перед прочими объектами и пейзажами. По-видимому, эти области занимаются «грубой» обработкой, извлекая из потока данных общую конфигурацию, указывающую на присутствие лица. Зачастую, чтобы вызвать отклик этих «лицевых» областей, хватало абстрактной схемы лица, состоявшей из трех закрашенных кругов, сгруппированных в перевернутый треугольник. Второе открытие состояло в том, что эмоциональное содержимое мимических выражений обрабатывается, судя по всему, в каких-то других областях. Основной кандидатурой на роль центра этой обработки у исследователей стала миндалина – структура, участвующая в том числе в возникновении возбуждения и формировании памяти. Изображения сердитых или испуганных лиц вызывали в миндалине активность – в отличие от лиц нейтральных по выражению и радостных. Авторы недавно опубликованной научной статьи предположили, что реакцию миндалины могут вызывать даже изображения лиц, проходящие ниже порога сознательного восприятия. Сердитое лицо, мелькнувшее на молниеносные 30 миллисекунд, в сознании отметиться не успеет, но миндалину встрепенуться заставит{117}.

Поскольку результаты исследования реакций на эти наборы выражения эмоций (как с помощью МРТ, так и без помощи) публиковались в авторитетных источниках, критериям постановления по делу Доберта, касающимся надежности и допустимости, наш предполагаемый тест соответствовал. Мы решили продемонстрировать подзащитному Саммера изображения лиц, выражающих разные эмоции. Предъявлять их мы намеревались и в обычном темпе, чтобы получить исходные параметры системы обработки лиц в мозге Джонса, и в подпороговом режиме, чтобы изолировать реакцию миндалины от возможных сознательных попыток испытуемого проявить ожидаемый отклик. Это было важно, поскольку эксперт со стороны обвинения мог возразить, что выдать ожидаемую реакцию на сердитое или испуганное лицо способен любой. С изображением, мелькнувшим настолько быстро, что человек о нем даже не подозревает, такой фокус не пройдет.

Не исключался, конечно, и другой вариант – что Джонс вполне распознаёт эмоции, но плохо контролирует собственные порывы. Поэтому мы запланировали еще один тест. Психологи описывают самоконтроль по-разному, но основная идея заключается в подавлении порыва, который человек осознает как недопустимый. Это может быть что-то совершенно простое и невинное, как в детской игре «Саймон говорит», где главная задача участника не попасться на удочку ведущего и не выполнить по инерции команду, не предваренную, в отличие от остальных, ключевой фразой «Саймон говорит». Противоположный край спектра – рассчитывать при защите на «состояния аффекта», то есть порыв настолько непреодолимый, что сдержать его не удается. Факта аффективного поведения недостаточно для признания подзащитного невменяемым, поскольку для этого требуется продемонстрировать неспособность отличать допустимое от недопустимого в принципе. Однако на состояние аффекта часто ссылаются как на доказательство неполной дееспособности человека, а это своего рода смягчающее обстоятельство, позволяющее ходатайствовать о менее суровом наказании. Между прочим, адвокаты Лорены Боббитт, отрезавшей пенис супругу, который много лет над ней издевался, доказали, что она действовала в состоянии аффекта. Ее признали невиновной.