Чтение онлайн

По мнению Саммера, что-то подобное могло происходить и в мозге Джонса. И теперь нам предстояло выяснить с помощью МРТ, имелась ли у Джонса биологическая предрасположенность к недостаточному самоконтролю. К тому времени было уже доподлинно установлено, что ключевую роль в обуздании порывов играют лобные доли. Классическое свидетельство значимости этих областей мозга для самоконтроля – пример Финеаса Гейджа, у которого в 1848 г. в результате несчастного случая при строительстве железной дороги вышибло металлическим стержнем часть лобных долей. Однако у Джонса никаких настолько очевидных нарушений в мозге не наблюдалось. Самое большее, на что можно было рассчитывать, – функциональная недостаточность, то есть анатомически у него все в полном порядке, но при стрессе начинаются сбои.

Возможно, это смахивает на подгонку данных под желаемые результаты, вот только подгонять нам было практически нечего. Между тем в одном из немногочисленных опубликованных исследований мозга убийц действительно отмечалось снижение активности в префронтальных долях{118}. Самый простой способ проверить самоконтроль в префронтальных долях – задание Go / No-Go (действовать/воздержаться). Начинается оно с визуального обратного отсчета: на экране возникают уменьшающиеся ряды звездочек (от пяти до одной), а затем появляется буква – либо Х, либо А. Джонс должен был нажимать кнопку при виде Х и не нажимать при виде А. У игроков, как и в «Саймон говорит», вырабатывают инерцию, поэтому Х выпадает чаще А, чтобы участник привык нажимать на кнопку. Затем, когда неожиданно появляется А, он должен резко затормозить и подавить автоматический порыв. У нейротипичного человека при успешной попытке подавить порыв активируется передняя поясная кора (ППК) – участок префронтальной коры{119}. Если самоконтроль у Джонса снижен, мы увидим более слабую реакцию ППК.

Все было распланировано. Оставался пустяк – поместить испытуемого в томограф.

Джонс оказался совсем не таким, каким я его себе представлял. Если бы не тюремный комбинезон и конвой, он мог бы сойти за студента. Он удивил меня непривычной почтительностью и неизменным «сэр» в конце каждой фразы. Слушался с полуслова и, кажется, немного робел перед всеми этими высокими технологиями. Как это стыковалось с нарративом безжалостного убийцы, спалившего труп жертвы? У меня не стыковалось никак.

Для процедуры МРТ я попросил охрану снять с заключенного кандалы. Охранники не возражали – наверное, уже квалифицировали его как не собирающегося бежать. Но когда один из них двинулся следом за Джонсом в процедурную, где стоял томограф, я его остановил: у него был при себе пистолет, а металлических предметов рядом с томографом быть не должно. Охранник растерялся. Не волнуйтесь, сказал я, там нет других выходов. Тогда он остался с нами в комнате управления, а его напарник встал у дверей в лабораторию, чтобы мимо него точно никто не прошел ни внутрь, ни наружу.

На самой процедуре ничего интересного не происходило. Первичные структурные снимки соответствовали норме – никакой асимметрии, никаких опухолей, как было в случае Чарльза Уитмена. В задании на распознавание эмоций Джонсу ничего делать не надо было – только смотреть картинки на экране, пока мы считывали реакцию мозга. Даже тест Go / No-Go, требовавший бдительности, прошел как по маслу. Если в мозге и имелись какие-то нарушения, их, скорее всего, выявил бы именно этот тест. Десять лет спустя в первом масштабном исследовании с участием заключенных у преступников действительно обнаружилась сниженная реакция ППК, и чем слабее она была, тем выше у такого индивида оказывалась вероятность повторного ареста в течение следующих четырех лет{120}.

Во время задания на сознательное распознавание эмоций мы отметили у Джонса сильный отклик в веретенообразной лицевой области (ВЛО), подтверждающий, что он смотрит внимательно и что базовые зрительные сети у него сохранны в той степени, которая позволяет воспринимать лица. Иными словами, прозопагнозии – неузнавания лиц, вызываемого нарушениями в ВЛО, – у него нет. Это нас не удивило. Удивила реакция на подпороговое задание. Миндалина Джонса явно реагировала на изображения испуганных лиц сильнее, чем на изображения радостных, – точь-в-точь как это описывалось в научной литературе. Собственно, сила реакции почти идеально совпадала со средними показателями в группе нормотипичных испытуемых. Результаты теста Go / No-Go такой информативностью не баловали. Передняя поясная кора, полностью противореча сообщаемому в публикациях, выдала отрицательную реакцию и на действие, и на бездействие. При этом другие интересовавшие нас области префронтальной коры положительную реакцию выдали, причем более сильную при бездействии. Почти полное отсутствие у Джонса ошибок в этом тесте вполне соотносилось с более высокой активностью упомянутых областей при бездействии, означая, что подавить двигательную реакцию он при необходимости способен.

Я позвонил Саммеру и доложил о результатах. Мы не нашли ничего, что могло бы помочь его подзащитному. У Джонса оказался абсолютно нормальный, среднестатистический мозг. Никаких нарушений, ни структурных, ни функциональных, в нем не обнаружилось. Саммер поблагодарил меня за участие, и на этом наше сотрудничество закончилось. Спасти Джонса от электрического стула ему все-таки удалось, хотя и без помощи результатов МРТ. Джонс отбывает пожизненное наказание без права на условно-досрочное освобождение. Его содержат в глухом углу Джорджии, в тюрьме для особо опасных преступников, которая часто фигурирует в репортажах о неисправных замках в камерах и стычках между заключенными.

Нейронаука и юриспруденция тем временем то сближаются, то отдаляются. Сейчас у юристов вошло в привычку представлять результаты МРТ-сканирования мозга на слушаниях по делам об убийстве, караемом смертной казнью, – не столько потому, что эту практику единодушно сочли полезной, сколько потому, что сторона защиты и судьи пытаются застраховаться от аннуляции судебного процесса, если впоследствии окажется, что такие свидетельства могли бы помочь делу. Абсолютная нормальность мозга Джонса перекликалась с изложенной Ханной Арендт концепцией о банальности зла{121}. Мозг Джонса не имел никаких заметных отличий от мозга любого из студентов, добровольно участвовавших в наших экспериментах.

Банальность мозга напоминает нам, что не стоит чересчур усердствовать в выискивании биологических объяснений поступков, которые совершают люди. Я не сомневаюсь, что где-то в мозге Джонса по-прежнему хранятся события той декабрьской ночи 1999 г. Но, как мы уже неоднократно убеждались, хранилище данных в нашем мозге сильно сжимает информацию. Извлечь сведения о случившемся и о том, что было тогда у убийцы на уме, – то есть установить тот самый преступный умысел – это примерно как восстанавливать фильм по синопсису.

Может быть, автобиографические воспоминания от первого лица хранятся в более подробном виде, чем от третьего. Но даже в этом случае их все равно придется распаковать, прежде чем можно будет исследовать с помощью таких технологий, как МРТ. Мы не просили Джонса вспомнить, что предшествовало совершению преступления. В этом не было смысла. У нас не было – и до сих пор нет – эталона того, как это выглядело бы в мозге. Технологии, конечно, шагнули вперед за прошедшие 20 лет, главным образом в применении искусственного интеллекта к задачам обработки больших массивов данных (таких, как расшифровка мозга), так что, возможно, мы еще распутаем базисную функцию хранения убийства в мозге. Но я подозреваю, что такие воспоминания придется сначала отделять от личного нарратива, в который они впечатаны.

Поначалу я надеялся, что в мозге Джонса все-таки обнаружатся какие-нибудь отклонения. Мою надежду подпитывало не только желание помочь в спасении человека от казни, но и накрепко впаянная в мои нравственные ориентиры идея, что человек, совершающий убийство, должен чем-то отличаться от остальной массы достойных членов общества. Однако неудобная правда состоит в том, что общего между нами больше, чем различий. Наша неспособность извлечь из хранилища нечто настолько ужасное, как убийство себе подобного, говорит о банальности мозга как органа. Историю нашей жизни определяет не физическая структура мозга, а его содержимое. Да, мы не пытались размотать клубок событий той ночи 1999 г., однако соответствие норме выявленных у Джонса механизмов распознавания эмоциональной мимики и самоконтроля говорило о том, что возможные отличия мозга убийцы от обычного, если они и существуют, должны быть очень тонкими. Убийцы тоже отдельные личности, поэтому глупо было бы ожидать, что все они одинаковы. Кто-то, как Джонс, может быть в основе своей нормальным, но принимающим неправильные решения. Учитывая наши с Атраном выводы насчет священных ценностей, я подозреваю, что в случае Джонса проблема заключалась в нарушении деонтологического способа принятия решений.