Чтение онлайн

Дело в том, что я не захотел власти. Когда мы стояли на балконе Башни и дождь барабанил по крышам Москвы, а площадь внизу была полна людей, ждущих объяснений, я мог спуститься, произнести речь, назвать себя новым правителем и занять кресло в зале, где ещё пахло горелой плотью и оплавленным металлом.

Рагнар именно это и предлагал, причём очень убедительно и с весомой аргументацией. Эмир поддерживал и настаивал. Кашкай утверждал, что духи одобряют единогласно. Сульфур уже начал сочинять тронную речь от своего имени, но был вовремя остановлен подзатыльником.

А я… отказался, потому что в прошлой жизни уже видел, что происходит с людьми, получившими власть, которую не умеют удержать: они становятся заложниками системы, которую сами создали, и рано или поздно система пожирает их.

Я менеджер, а не император, и разница между двумя этими должностями примерно такая же, как между человеком, который ведёт бюджет домашнего хозяйства, и человеком, который управляет государственным долгом. Навыки похожи, только вот масштаб последствий при ошибке отличается на несколько порядков.

Мы ушли из Москвы через сутки, оставив город в руках стихийно сформировавшегося городского совета из старейшин торговых гильдий и бывших чиновников среднего звена. Империя осталась без головы, и десятки мелких голов полезли из щелей, каждая со своим планом и своим пониманием справедливости.

Хаос, безусловно. Но хаос живой и способный к самоорганизации, в отличие от мёртвого порядка, при котором двенадцать бессмертных стариков пили жизнь из целого континента.

Мне же оставались ещё дела поинтереснее. Например, выяснить, как мой прежний мир соотносится, а главное – сообщается со здешним, уже не Пустынным, но всё равно абсолютно иным. Отследить механизм перемещения – не для того, чтобы вернуться, чтобы понять. А может, и на родину смотаться – так, просто на посмотреть? Да ещё выяснить, что там такое случилось с матушкой Кашкая, оставившей ему на память только брелок с маркой «Ниссан» и голоса духов…

И, кстати, надо ещё как-то организовать свидание Гелиоса с той неприветливой лекаркой Лерой – вот о чём я совсем позабыл. И пусть у меня сложилось о ней довольно двоякое впечатление – но обещал же, значит придётся где-то эту Леру искать, но где?

А мой собственный розыск объяснялся просто: бывшие имперские чиновники, оставшиеся без хозяев, цеплялись за прежние ориентировки, потому что отменить их было некому, а составлять новые никто не догадался.

В результате ориентировки на Александра Ветрова, демонолога и государственного преступника, по-прежнему висели на досках объявлений от Москвы до южных предгорий, и местная стража, не разобравшаяся в политической обстановке, время от времени пыталась меня задержать, что превращало любую прогулку по городу в увлекательное мероприятие с элементами лёгкой атлетики.

Сейчас мы с Гелиосом шли по узкой улице торгового городка Серов, который до недавних пор был заштатным перевалочным пунктом для караванов, а теперь, оказавшись на пересечении двух новорождённых ручьёв, раздулся втрое и гудел от торговцев и переселенцев.

Улица была запружена повозками, верблюды ревели, ослики упирались, и воздух пах свежей глиной, навозом и чем-то неуловимо новым, чему я не сразу подобрал определение, а когда подобрал, остановился на секунду, вдыхая полной грудью. Влажной землёй. Запах этот, немыслимый ещё полгода назад в любом городе Пустоши, стал частью фона, нормой, обыденностью, к которой люди привыкали с поразительной скоростью, потому что человек привыкает к хорошему гораздо быстрее, чем к плохому.

Гелиос шагал рядом, засунув руки за пояс и низко надвинув капюшон, под которым белели коротко стриженные волосы и виднелся знакомый шрам от глаза до рта. Бывший паладин носил дорожный плащ поверх лёгкой кольчуги, меч висел на левом бедре, и вся его фигура излучала ровное недовольство, которое у Гелиоса было чем-то вроде фонового состояния, не включаемого и не выключаемого, а просто присутствующего, вроде гула кристаллов Ветра в работающем двигателе.

– Вот же ты идиот, Ветров, – обронил паладин, перешагивая через лужу, образовавшуюся посреди немощёной улицы. Фраза прозвучала не с раздражением и не с укором, а с чем-то напоминающим философскую усталость человека, который смирился с устройством мироздания, но не одобряет его.

– Опять? – я покосился на него. – Ты уже третий раз за сегодня это повторяешь. У тебя что, годовой план по оскорблениям?

– Мог бы сейчас лежать во дворце, – Гелиос кивнул куда-то в сторону горизонта, подразумевая, по всей видимости, далёкую Москву с её Башней Двенадцати Светил и пустующим троном. – С наложницами, блюдом фруктов и вином. На шёлковых подушках, в тепле и безопасности. А вместо этого шляешься по городам, скрываясь от стражи, которая тебя же и ищет по ориентировкам, которые ты же мог отменить одним росчерком пера, если бы не был упрямым ослом.

– В таком случае я не смог бы наслаждаться твоим нытьём, святоша, – я обогнул повозку, нагруженную мешками с глиной, и нырнул в боковой переулок, потому что на перекрёстке маячил стражник в помятом имперском нагруднике, и рисковать не хотелось. – А твоё нытьё, должен признать, обогащает мою жизнь куда эффективнее любых фруктов.

Гелиос фыркнул, и в этом коротком звуке уместились двенадцать лет паладинской службы, полгода скитаний по Пустоши, битва с Советом Двенадцати и три месяца бродяжничества в компании человека, который мог стать императором, но предпочёл остаться бездомным бродягой.

– Нытьё, – повторил паладин, находя слово неудовлетворительным. – Я не ною. Я констатирую очевидное. Ты изменил мир, Ветров. Вернул воду, уничтожил Совет, развалил империю. Любой на твоём месте использовал бы это, чтобы обеспечить себе спокойную жизнь. А ты бегаешь от стражи в городке, название которого забудешь через неделю.

– Серов, – подсказал я.

– Что?

– Городок называется Серов. И я его не забуду, потому что здесь отличные лепёшки с бараниной на рынке, если нас не арестуют до обеда.

Гелиос посмотрел на меня, и в серых глазах его промелькнуло нечто, что я за месяцы совместных скитаний научился расшифровывать: не раздражение и не злость, а нечто среднее между усталым пониманием и желанием дать мне подзатыльник. Паладин так и не научился выражать тёплые чувства иначе, чем через ворчание, и я его за это не винил, потому что двенадцать лет в Ордене, где проявление эмоций считалось слабостью, оставляют след поглубже любого шрама.

– Лепёшки, – пробормотал Гелиос с интонацией, которая одинаково годилась для констатации и для приговора. – Ты свергнул империю и мечтаешь о лепёшках.

– О лепёшках с бараниной, – уточнил я. – Это принципиально.

Из кармана раздалось тихое «кули», и мокрая акулья морда высунулась наружу, сверкнув глазками-бусинками. Рыбёшка принюхалась к воздуху, пахнувшему влажной глиной и навозом, и спряталась обратно с видом существа, которое ожидало от жизни большего.

Мы свернули на торговую улицу, где между лавками и палатками толклись покупатели. Воздух гудел от голосов, ослиного рёва и стука молотков за углом. Серов рос, и рос он бестолково, без плана и без архитектора, методом хаотичной застройки, когда каждый строит где хочет и из чего попало.