Чтение онлайн

Впрочем, о строительстве нового мира можно подумать завтра. А сегодня идёт дождь, и этого достаточно.

Три месяца прошли с того дня на балконе, девяносто два дня, если считать точно, а я считал, потому что в прошлой жизни привычка вести учёт рабочего времени въелась в мозг глубже любой корпоративной этики. Избавиться от неё не помогли ни магия, ни смена мира.

Девяносто два дня с того момента, когда я стоял на балконе Башни Двенадцати Светил и смотрел, как первый за тысячелетия дождь падает на площадь имперской столицы, а люди внизу задирали головы, подставляя ладони каплям, не понимая, что это, откуда и зачем.

За девяносто два дня мир изменился. Не до неузнаваемости, потому что тысячелетия засухи не стираются за три месяца, но перемены были видны невооружённым глазом, и чем дальше на север от бывших Мёртвых Земель, тем заметнее.

Настоящих полноводных рек, с берегами и течением, континент пока не дождался, и до них оставались месяцы, а может годы. Зато появились ручьи. Тонкие упрямые ниточки воды, пробивавшиеся из-под земли в тех местах, где тысячелетия назад текли реки.

И пробивались они не случайно, а точно по линиям древних русел, потому что машина в подземном комплексе, даже остановленная и лишённая оператора, возвращала воду по тем путям, которыми вода когда-то уходила. Система работала в обратном направлении, медленно и методично, и песок вдоль невидимых подземных каналов темнел полосами, пропитываясь влагой. Полосы эти, если смотреть сверху, складывались в карту, которую не рисовал ни один картограф. Карту мира, каким он был до того, как двенадцать стариков нажали кнопку «забрать».

На севере, там, где Мёртвые Земли переходили в предгорья, появилась первая трава. Не буйная зелёная поросль, пока всего лишь жалкие бледные пучки, торчащие из потемневшего песка, но кочевники, увидевшие их, падали на колени и плакали, потому что ни один из ныне живущих за всю жизнь не видел травы, растущей из земли, а не торчащей из горшка в чьём-нибудь кабинете.

Караваны с водой, служившей основой торговли и самым ходовым товаром Пустыни, стремительно теряли рентабельность. Контрабандисты, десятилетиями наживавшиеся на дефиците влаги, уже переквалифицировались: кто в речных перевозчиков, сооружая лёгкие плоты и ожидая, когда ручьи наберут глубину и ширину, кто в строителей, потому что города, веками экономившие каждый кирпич, вдруг обнаружили, что можно месить глину, не разбавляя её слезами.

Империя, лишённая руководства, не рухнула, но осела, и трещины расползлись по всей конструкции. Города, которые держались на страхе перед Советом Двенадцати, обнаружили, что бояться больше некого, и каждый решал для себя, что делать с внезапной свободой.

Одни объявили независимость, другие сбились в союзы. Немало городов продолжали по инерции выполнять имперские приказы, которые никто не отдавал. Бюрократическая машина работала на холостом ходу, чиновники штамповали указы за подписью Императора, чьё мумифицированное тело всё ещё лежало в зале Совета, скалясь белоснежными зубами в треснувшее стекло, и никто пока не набрался смелости вскрыть зал и обнаружить, что произошло внутри.

Порт-Каракум, вопреки всему, выжил. И город в каньоне, который имперцы пытались сжечь дотла в ту ночь, когда погибла Марта, защищая свою крепость до последнего вздоха, поднялся из руин быстрее, чем я мог даже надеяться.

Каньон притягивал влагу, ручей на дне ущелья, который и прежде кормил и поил город, набрал силу и разлился вдвое шире. Порт-Каракум, получивший воду в избытке впервые за всю свою историю, рос и отстраивался с жадностью, которую может оценить только тот, кому довелось пережить пожарище, а затем увидеть возможность возродить родной дом на пепелище.

Рагнар остался там, и капитан «Безжалостного», пират и изгнанник, которого империя приговорила к повешению, занял место Марты в Совете Капитанов, потому что место это не могло пустовать, а Рагнар, сам того не желая, оказался единственным кандидатом, которого уважали и пираты, и торговцы, а кочевники, обычно не признающие чужаков, приняли его без споров.

Совет единогласно выбрал его канцлером Союза Свободных Городов – нового объединения, в которое вошли Порт-Каракум, три бывших имперских форпоста на юге и полдюжины кочевых племён, решивших, что осёдлая жизнь рядом с водой выглядит привлекательнее вечного скитания по песку. Других кандидатов не рассматривали. В мире, где вчерашние враги учатся сидеть за одним столом, человек, которому доверяют все стороны, ценится дороже золота и кристаллов.

Старый пират принял должность молча, без речей и без торжественных церемоний. Просто сел в кресло Марты, положил железную руку на стол и произнёс одну фразу, которую мне потом пересказали трое разных людей в трёх разных интерпретациях, но суть сводилась к следующему: «Она хотела, чтобы этот город стоял. Он будет стоять».

Так кресло Марты стало креслом Рагнара, и я знал, что старый капитан будет сидеть в нём столь же крепко, как стоял у штурвала, потому что Рагнар из породы людей, которые врастают в место и становятся его частью.

Когда-то давно, в офисной жизни у нас был финансовый директор, который двадцать три года просидел за одним столом, и стол под ним прогнулся на полтора сантиметра, и никто не мог себе представить этот кабинет без этого человека, а этого человека без этого кабинета. Рагнар и Порт-Каракум срослись примерно так же, только вместо офисного стола был каньон, а вместо финансовых отчётов – выживание целого региона.

Эмир открыл торговую гильдию в Порт-Каракуме, и отсутствие одной кисти нисколько не мешало ему считать деньги, заключать контракты и обаять каждого купца, проходящего через каньон. Авантюрист вдруг обнаружил, что легальная торговля приносит не меньше денег, чем нелегальная, зато не требует спать вполглаза и держать ифритский клинок под подушкой. Впрочем, клинок под подушкой он всё равно держал, потому что привычки наёмника не вытравишь бухгалтерией.

Когда я виделся с ним в последний раз, Эмир восседал за конторкой, заваленной накладными, и орудовал счётами единственной рукой с ловкостью, которой позавидовал бы любой банковский клерк, а ифритский клинок стоял у стены, прислонённый к бочке с вином, и источал знакомое жаркое марево, от которого накладные по краям слегка подрумянились.

А вот Сульфур правил. По-настоящему, и это обстоятельство до сих пор вызывает у меня лёгкое головокружение. Лучник с манией величия наконец-то получил в своё распоряжение реальную территорию.

Территория эта представляла собой крошечную деревню из десяти домов на краю бывшей Пустоши, которую Сульфур нарёк Сульфурградом и провозгласил столицей будущей империи. Жители, полсотни человек, терпели его, потому что Сульфур действительно защищал деревню от всего, что могло ей угрожать: от бандитов и песчаных тварей.

Бродячие демоны, которых развал империи выпустил из-под контроля, тоже обходили Сульфурград стороной. А ещё лучник рассказывал истории. По вечерам жители собирались у костра, и Сульфур вещал о подвигах Великого Сульфура, и подвиги эти, при всём чудовищном преувеличении, содержали достаточно правды, чтобы слушатели открывали рты и просили продолжения.

Десять домов в песке, костёр, да босоногий лучник, который наконец-то обрёл аудиторию, готовую его слушать. И кажется, впервые в жизни был по-настоящему счастлив, хотя признать это вслух Сульфур не согласился бы даже под пыткой.

Зато Александр Сергеевич Ветров, бывший менеджер среднего звена, нынешний маг Воды с пятью запечатанными сущностями и послужным списком, от которого кадровик любой армии получил бы инфаркт, по-прежнему находился в розыске.

И вот это обстоятельство заслуживает отдельного пояснения, потому что для человека, вернувшего воду целому континенту, уничтожившего Совет Двенадцати и разогнавшего имперский флот, статус «разыскивается» выглядит, мягко говоря, нелогично.