Чтение онлайн

– Добро пожаловать в столицу, – выдохнул я, и никто не засмеялся, потому что смеяться было не над чем и некогда.

Три контрольных пункта на пути к Залу Совета были пусты. Магическая охрана, которая должна была стоять на каждом из них, отсутствовала, и я догадывался почему: маги, охранявшие доступ к Двенадцати, получали приказы от правителей лично, а когда источник приказов превращается в дюжину головешек, система командования рассыпается.

Караульные помещения стояли открытыми, на столах в кружках остался давно остывший чай, а в одном из них догорала масляная лампа, забытая в спешке. Охрана, вероятно, ушла выяснять, что происходит, когда связь с Советом оборвалась, и теперь где-то в недрах башни бродила растерянная группа боевых магов, не знающих, кому подчиняться и что делать.

Может, кого-то из них и посетила уже рациональная мысль, что надо организовать хотя бы временное правление, вот только как это сделать, и как сообщить общественности о переменах – никто не знал. Потому что жизнь их к такому не готовила. Их учили служить, исполнять приказы и повеления… но не думать и не принимать решения.

Мы прошли через массивные двери и оказались в Зале Совета.

Запах ударил первым, и это был не тот запах, которого я ожидал, не дым и не гарь, а какой-то химический, едкий, одновременно сладковатый и кислый, запах обугленной плоти, смешанный с оплавленным металлом и пережжённым камнем. В прошлой жизни я однажды забыл выключить утюг и спалил рубашку, и запах горелой ткани потом держался в квартире трое суток. Здесь масштаб был другой, и желудок мой, переживший за последние полгода многое, всё-таки неприятно дёрнулся.

Зал был круглым, высоким, с куполом из полупрозрачного камня, через который утренний свет просачивался грязно-жёлтыми полосами, подсвечивая дым, не доконца ещё истаявший под сводом. Мрамор на полу потемнел от копоти, и двенадцать кресел, расставленных кольцом и развёрнутых спинками к центру, стояли на своих местах, как стояли столетиями, только содержимое их изменилось необратимо.

Двенадцать обугленных фигур скорчились в креслах и на полу, двенадцать почерневших остовов в остатках одежды, которая когда-то была цветами власти: алый, белый, золотой, серый, синий, и ещё семь оттенков, превратившихся в одинаковый пепельно-бурый.

Пустые чёрные глазницы смотрели в купол, руки застыли в судорожных позах, и на обугленных пальцах поблёскивали оплавленные перстни, впаянные в кость. Кристаллические резонаторы в спинках кресел были разбиты, осколки разлетелись вокруг каждого кресла так, что мелкая стеклянная крошка хрустела под подошвами.

Кашкай остановился на пороге и не пошёл дальше. Шаман побелел, прижал ладонь ко рту и попятился, бормоча что-то о духах, которые кричат так громко, что у него закладывает уши, потому что в этом зале заперты двенадцать очень злых и очень мёртвых сущностей, и ни одна из них не рада визитёрам.

Сульфур вошёл, остановился, посмотрел на ближайшее кресло и молча отвернулся. Лучник не произнёс ни единого слова. Что удивительно, молчаливый Сульфур производил впечатление человека отнюдь неглупого и даже вдумчивого и при этом достаточно стойкого.

Эмир прошёл вдоль кольца, оглядывая каждое кресло профессиональным взглядом бывалого наёмника, повидавшего достаточно смертей, чтобы не впадать в ступор при виде очередной, но недостаточно, чтобы к ним привыкнуть.

– Чисто сработано, – произнёс авантюрист негромко. – Все разом. Никто и встать не успел.

– Люциус успел, – Гелиос кивнул на пустое кресло, рядом с которым на мраморном полу лежало обугленное тело в белой рясе. Верховный Паладин, он же Главный Судья, упал на колени, и камень под ним раскололся от удара. Даже мёртвый, он выглядел так, будто пытался встать и идти. – Боролся до последнего.

Я стоял в центре зала, между кольцом кресел и длинным столом под треснувшим стеклом, глядя на то, что осталось от Совета Двенадцати, и внутри не было ни торжества, ни удовлетворения, ни облегчения. Было осознание – холодное и тяжёлое, что я только что уничтожил руководство целой империи, и теперь эта империя, лишённая головы, начнёт расползаться по швам, и миллионы людей, которые жили по законам Двенадцати, проснутся завтра в мире без законов.

Или нет? Может, инерция удержит систему на плаву ещё какое-то время. В прошлой жизни, когда наш отдел остался без начальника на полтора месяца, работа не встала, потому что процессы были отлажены, а сотрудники знали свои обязанности. Правда, отдел занимался рекламой чайников, а не управлением империей, и масштаб последствий отличался.

Гелиос подошёл к столу.

Толстое стекло над нишей теперь разделено было повдоль одной длинной ровной трещиной, и через неё просочился желтоватый раствор, расползшийся по мрамору подсохшей бурой лужей. Сквозь помутневшее стекло виднелось лицо.

Восковая кожа, натянутая на выступающие скулы, провалившиеся глазницы, сложенные на груди руки с переплетёнными пальцами, и на безымянном пальце правой руки императорская печатка с солнцем и мечом. Челюсть чуть опустилась, когда раствор сдвинул тело, и обнажились белоснежные крупные зубы, так что получилась жуткая торжествующая улыбка, которую мертвец пронёс через столетия терпеливого ожидания.

Паладин стоял над столом и смотрел на тело Императора. Долго смотрел. Спина его была прямой, руки повисли вдоль тела, подбородок медленно опустился к груди. А плечи, которые столько раз расправлялись для паладинского салюта, для клятвы верности, для отдания чести, осели на полдюйма, и в этом движении было больше усталости, чем во всех ранах, которые Гелиос получил за последние месяцы.

– И я служил этому? – произнёс он тихо, не отрывая взгляда от мёртвого лица за стеклом. Голос его был хриплым и ровным, без надрыва и без горечи, просто вопрос, обращённый к самому себе и не требующий ответа, потому что ответ и так очевиден; впрочем, он был очевиден давно, просто Гелиос до этой минуты отказывался его принимать.

Рагнар стоял рядом. Он посмотрел на тело за стеклом, потом на двенадцать обугленных фигур, и железная рука легла Гелиосу на плечо, тяжёлая и тёплая от нагревшегося на ходу металла.

– Парень, так устроена власть, – голос Рагнара был таким же тихим, и слова ложились ровно, без назидания, без пафоса. – Одни выдумывают причину, по которой все должны подчиняться. Другие в неё верят.

Гелиос не ответил, постоял ещё несколько секунд, глядя на мертвеца за треснувшим стеклом, потом медленно отвернулся и пошёл к выходу; шаги его гулко отдавались от мраморного пола, стеклянная крошка разбитых резонаторов хрустела под подошвами, и в зале, где много сотен лет заседал Совет, голосовавший за чужие смерти, не прозвучало больше ни единого слова.