Чтение онлайн

Толпа замерла. Я видел, как меняются лица — от недоверия к осторожной надежде.

— Сейчас начнётся регистрация, — объявил я. — Подходите к столу, называете имя, возраст. Вас осмотрит врач, проверит, годны ли по здоровью. Больных отправим на лечение, после выздоровления определим на учёбу. Остальные получат номер, место в казарме, форму и первый завтрак. Вопросы?

С края толпы поднял руку мальчуган лет десяти, худой как скелет, с всклокоченными волосами:

— А… нас правда кормить будут? Каждый день?

— Три раза в день, — ответил я. — Голодными не останетесь.

Рябой парень лет четырнадцати выкрикнул:

— А если у меня уже судимость? За воровство. Меня возьмут?

— Судимость не помеха, — сказал я. — Главное — больше не воровать. Здесь за воровство выгоняют сразу и навсегда. Один шанс, больше не дадим.

Ещё один вопрос, от мальчишки с перебинтованной рукой:

— А если я не смогу драться? Рука плохо заживает.

— Врач посмотрит, — ответил я. — Если можно вылечить, возьмём. Да и вообще в армии не только драться нужно — есть связисты, снабженцы, писари и лекари.

С края толпы раздался усталый, циничный голос — худой мальчик лет двенадцати с тёмными кругами под глазами:

— А нас будут водить к богатым извращенцам? Как в Обществе Призрения? Или здесь по-другому?

Толпа замерла. Несколько детей отвели глаза, другие сжали кулаки. Я почувствовал, как холодная ярость разливается по груди.

— Повтори, — произнёс я тихо, но так, что каждое слово прозвучало как удар.

Мальчик не дрогнул, встретив мой взгляд:

— В приюте нас водили. К богатым господам. За деньги. Говорили, что иначе не прокормят. Здесь так же будет?

Я медленно спустился со ступеней, подошёл к мальчику, присел на корточки перед ним. Посмотрел ему в глаза — усталые, потухшие глаза ребёнка, который повидал слишком много.

— Слушай меня внимательно, — сказал я, глядя не только на него, но и на всех остальных детей. — Здесь такого не будет. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Тот, кто попытается причинить вам вред — любой вред, — ответит передо мной лично. И ответ будет жёстким. Это обещание. Понял?

Мальчик медленно кивнул. В его глазах мелькнуло что-то — не надежда, слишком рано для надежды, но, может быть, желание поверить.

— Если кто-то ещё знает о подобных местах — говорите. Не бойтесь. Тех, кто калечит детей, найдут и накажут. Это не пустые слова, — выдержал паузу. — Другие вопросы?

Вопросов больше не последовало.

Я кивнул Чаадаеву:

— Начинайте.

Ворота распахнулись. Толпа качнулась вперёд, но Касьян стукнул новым протезом о брусчатку:

— Стоять, сопляки! Думаете, это базар?!Здесь армия! Выстроились в одну линию — живо! Кто полезет без очереди — получит пинка и забудет дорогу сюда! Ясно?! По одному! Шагом марш к столу!

Удивительно, но дети послушались. Выстроилась неровная, но всё же очередь. Первым к столу подошёл тот самый рябой парень, с вызовом глядя на Чаадаева:

— Гришка. Четырнадцать лет. Родителей нет, подохли от лихорадки.

Елисей Спиридонович невозмутимо записал:

— Фамилия?

— Нет фамилии.

— Будет Кадетский. Григорий Кадетский. Номер один. — Чаадаев поднял глаза. — К врачу. Следующий!

Процесс пошёл.

Я обернулся к одному из телохранителей:

— Гаврила, когда закончится регистрация, побеседуй с тем мальцом. Узнай всё: где, кто конкретно, имена, адреса. Каждую деталь. Потом передашь всё Крылову лично в руки, никаких посредников.

Гаврила кивнул, его лицо окаменело:

— Слушаюсь, Ваша Светлость. Своими руками удавил бы мразей!..

Дети подходили один за другим, называли имена — часто только имена, без фамилий. «Петька», «Алёшка», «Васька». Елисей Спиридонович терпеливо присваивал всем самые простые фамилии «Иванов», «Петров» и порядковые номера. Врач, приглашённый мной доктор Альбинони, быстро осматривал каждого: зубы, глаза, уши, прослушивал грудь. Больше половины детей кашляли, почти все истощены, у многих вши — всех без исключения придётся обработать. Джованни морщился, но методично отмечал годность.

— Questo e terribile, — бормотал он себе под нос по-итальянски. — Эти дети должны быть в больнице, не в армии!

— Они будут в могиле, если мы их не возьмём, Джованни, — ответил я по-русски, стоя рядом. — Здесь хотя бы выживут.

Итальянец вздохнул, но продолжил работу.

К полудню очередь не убавилась — напротив, подтянулись ещё дети. Чаадаев с удивлением доложил:

— Уже восемьсот зарегистрировано, Ваша Светлость. И это только в Владимире. Из деревень ещё не пришли.

Я кивнул. Так и думал. Сирот в княжестве тысячи. Годы войн, Гонов, болезней оставили целое поколение детей без родителей.

К вечеру первого дня набралось тысяча двести человек. Их распределили по казармам, выдали форму — простые серые штаны, портянки, рубашки, куртки, обувку. Кормили в три смены в большой трапезной, где повара варили огромные котлы каши. Дети ели жадно, молча, набивая рты до отказа. Некоторые пытались отбирать еду у товарищей, не веря, что можно просто получить добавку, многие впервые за недели или месяцы наелись досыта.

Я обошёл казармы вечером. В каждой — двадцать нар, на каждой по ребёнку. Дети сидели на койках, кто-то уже спал, укутавшись в одеяла. Многие смотрели на меня с опаской, но были и те, кто робко улыбался.

В одной из казарм ко мне подошёл тот самый мальчуган, что спрашивал про еду. Худой с огромными глазами, теперь в чистой форме, с вымытым лицом.

— Спасибо, господин князь, — прошептал он и вдруг резко поклонился. — Я буду хорошо учиться. Честно-честно.

Я присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне:

— Как тебя зовут?

— Кирилл. Кирилл Сергеев теперь, — он сжал кулачки. — Я стану солдатом. Буду защищать других детей, чтобы им не было так страшно, как мне было.

Я молча кивнул, поднимаясь:

— Тогда старайся, Кирилл Сергеев, и у тебя всё получится.

Выйдя из казармы, я остановился на плацу, глядя на освещённые окна бараков. Тысяча двести детей. Через неделю будет две тысячи, через месяц — три или больше. Какая-то часть из них не выдержит режима и уйдёт в первый год. Но те, кто останется, станут костяком новой армии. Армии, где важны не титулы, а дело.