Чтение онлайн

— Хранительница не уполномочена принимать подобное решение в одностороннем порядке, — заявил Этьенн. — Военное положение, впуск иностранных войск в Бастион через порталы, принудительная эвакуация — это прерогатива Совета. Впускать в город толпу чужих бойцов политически опасно.

Я посмотрел на него долгим и тяжёлым взглядом, в котором читалось всё, что я думаю о его рекомендациях.

— Если тянуть резину, через пару дней Хранительнице будет не перед кем отчитываться, советник, — произнёс я.

Лавалле стиснул челюсти, и на скулах вздулись желваки. Я не дал ему вставить слово.

— Вы уже показали свою экспертизу минувшей ночью, — продолжил я тем же тоном, каким разговаривал с провинившимися воеводами в первой жизни. — Я предупреждал вас об усиленных бойцах Гильдии. Вы отмахнулись, сославшись на современное вооружение Бастиона. Результат: семнадцать похоронок. Если бы Хранительница не отдала приказ об отступлении, вы положили бы в землю ещё сотню. Вы не готовы к угрозе такого уровня, потому что никогда не имели с ней дела. Я — имел.

Этьенн побледнел. Скулы заострились, пальцы здоровой руки сжались в кулак, и я видел, как у него дёрнулся мускул на шее. Он хотел ответить. Чертовски хотел. Его прямо распирало от желания. Мне были знакомы подобные люди. Упёртые, как бараны, военные, привыкшие командовать на своей территории и болезненно воспринимающие чужую правоту, особенно когда на ошибки им указывают публично. Советник промолчал. Собственные промашки отняли у него какое-либо право на возражения.

Мари-Луиз не стала тратить время на утешение подчинённого. Повернулась к Лавалле и произнесла негромко, на языке оттава, три фразы. Суть её короткой речи сводилась к тому, что если он ещё раз откроет рот не по делу, будет долбить лопатой лёд на Аляске.

Затем она начала отдавать приказы.

— Личным указом объявляю режим чрезвычайного положения, — сказала она ровно, обращаясь одновременно ко мне, к Лавалле и к караульным за спиной. — Советник Лавалле, переведите гарнизон в режим повышенной боевой готовности. Совет будет уведомлён в положенные сроки. Совещание по оперативной обстановке состоится через четыре часа, в моём кабинете. Ночь была долгой, нам всем стоит сомкнуть глаза до тех пор.

Лавалле коротко поклонился, развернулся и ушёл, прижимая пострадавшую руку к телу. Хранительница проводила его взглядом и посмотрела на меня.

— Четыре часа, князь, — повторила она. — Я пришлю за вами.

Мне отвели ту же комнату в гостевом крыле. Федот помог мне подняться по лестнице, потому что левая нога от бедра до колена отзывалась тупой болью при каждом шаге, а левый бок, стянутый металлическими швами Железной крови, казался деревянным. За дверью я опустился на край кровати и впервые за много часов посмотрел на себя.

Зрелище было скверным. Одежды не осталось — Соколовский оживил ткань заодно с панцирем из Костедрева, обратив и то, и другое против меня, и я сорвал с себя обе вещи прямо в ходе боя. На мне были запасные армейские штаны, одолженные кем-то из гвардейцев по дороге, и чужая куртка поверх голого торса. Под курткой моё тело напоминало карту неудачного вскрытия. В плече, чуть ниже ключицы, темнела борозда от костяной иглы Соколовского, стянутая тонкой металлической нитью, проросшей сквозь стенки сосудов. На бедре, под штаниной, ощущался глубокий канал, оставленный шипом, дошедшим почти до кости. Левый бок выглядел хуже всего: широкий рваный провал в межрёберной мускулатуре, откуда я вырвал корень ожившего Костедрева вместе с куском мяса размером с ладонь. Металлические скобы стягивали края раны, не давая мышцам разойтись, однако каждый вдох отдавался в рёбрах сосущей болью. В животе, ниже пупка, сидел ещё один такой же провал, поменьше, а на спине от лопаток до поясницы мелкие отростки Костедрева добрались до самого позвоночника, прежде чем я успел их обезвредить. Их обломки оставались внутри, замурованные тонкой стальной сеткой Железной крови, отсечённые от живых тканей, но ощущавшиеся при каждом движении как горсть вбитых гвоздей.

Панцирь из Костедрева, служивший мне больше двух лет, погиб в подвале Чёрного Вигвама, и мне было его по-настоящему жаль, как верного боевого товарища. Редкий Реликт, обкатанный в десятках боёв до самого конца выполнял свою функцию, оберегая мою жизнь, а в итоге Соколовский обратил его в оружие против меня самого. Я сделал мысленную заметку: следующий доспех делать из материала, который никогда не был органикой.

Федот привёл целителя через десять минут. Невысокая женщина лет сорока, с короткой стрижкой каре, личный врач госпожи Текумсе-Дюваль, вошла деловито, положила на стул кожаную сумку с артефактами и попросила меня снять куртку. Я стянул её, и целительница замерла с руками на полпути к моему боку.

Секунды три она молчала, разглядывая сеть металлических нитей, скоб и швов, покрывавшую мой торс от подмышки до паха. Потом медленно обошла меня, осмотрела спину, присела, чтобы оценить бедро, и выпрямилась. Лицо у неё побелело.

— Кто это с вами сделал? — спросила она, имея в виду не раны, а металл внутри них.

— Жизнь… — философски ответил я.

Поняв, что мои шутки её интересуют в последнюю очередь уточнил:

— Я сам. Купировал повреждения, полученные в ходе боя.

Целительница провела ладонью над моим боком, не касаясь кожи. Пальцы её слегка дрожали, и я не мог определить, от гнева или от потрясения.

— Вы загерметизировали сосуды металлом, — проговорила она, подбирая слова так, словно пыталась не выругаться. — Стянули разорванные мышцы скобами. Замуровали инородные тела стальной сеткой. В животе. Рядом с кишечником.

— Альтернативой была смерть, — пояснил я.

Целительница выдохнула через нос, длинно и сосредоточенно, и раскрыла сумку. Следующие сорок минут она работала: размягчала металлические швы своей магией, аккуратно извлекала скобы, заращивала повреждённые сосуды и мышечные волокна слой за слоем. Межрёберную рану, самую тяжёлую, она обработала трижды, каждый раз качая головой. Обломки корней из спины вышли шестью кусками, и каждый целительница осматривала так, словно он мог ожить в её руках. С бедром и плечом она справилась быстрее, оставив лишь розовые полосы свежей кожи. Живот потребовал ювелирной работы — стальную сетку, окружавшую обломки, пришлось снимать фрагмент за фрагментом, чтобы не задеть кишечную стенку.

Когда всё было закончено, целительница выпрямилась, вытерла руки полотенцем и посмотрела на меня взглядом, в котором профессиональная оценка боролась с обычным человеческим изумлением.

— Вам нужен покой, — сказала она. — Минимум трое суток. Лучше пять.

— У меня есть четыре часа, — со вздохом ответил я.

Целительница пробормотала что-то про чокнутых русских и не стала спорить. Собрала сумку, коротко поклонилась и вышла. Я лёг на застеленную кровать и закрыл глаза. Тело, избавленное от металлических заплат, ныло целиком, от макушки до пяток, тупой ровной болью. И всё же сон пришёл мгновенно.

Около двух часов дня я сидел за овальным столом в кабинете Хранительницы. Несколько часов сна выровняли мысли, хотя всё тело ощущалось так, будто меня скинули в карьер в завязанном у горловины мешке.

Вокруг стола расположилось высшее руководство Бастиона. Мари-Луиз занимала торцевое кресло, прямая и собранная, в карминовом платье с небольшим вырезом у шеи. По правую руку от неё сидел Лавалле, переодевшийся в свежий мундир, с рукой всё ещё в шине. По левую — Накомис Бижики, менталистка с жёстким лицом и тёмными глазами, в которых не читалось ничего, кроме профессиональной сосредоточенности. Рядом с ними примостились представитель промышленной гильдии — пожилой француз в сером сюртуке, с тонкими усами и настороженным взглядом, а также казначей Бастиона — худая женщина лет пятидесяти с пучком седеющих волос и очками на кончике носа. Дальше по кругу сидели двое, которых я видел впервые. Начальник портальной станции — сухощавый мужчина лет шестидесяти с длинным лицом и залысинами, представившийся Огастусом Перкинсом. Генерал Детройтского гарнизона — грузный чернокожий офицер по имени Натаниэль Дэвис, с квадратной челюстью, бычьей шеей и тяжёлыми руками, сложенными на столе.

Я занял место напротив Хранительницы и взял на себя роль, к которой привык: командира, вырабатывающего план в условиях ограниченного времени. Никто из присутствующих не возразил. Минувшей ночью я в одиночку убил Архимагистра Соколовского, вытащил из подвала десяток пленников и увёл людей из-под удара Абсолюта. Хранительница слушала меня, а остальные слушали Хранительницу. Этого было достаточно.

— Начнём с эвакуации, — сказал я.

— Как я уже сказал, всё небоеспособное население Детройта нужно вывести через порталы. Дети, старики, раненые, больные. Немедленно. В первую очередь — из пригородных районов, ближайших к озёрам.