Чтение онлайн

— Носи на здоровье, гнида, — процедил я сквозь зубы.

Одновременно все оставшиеся маги бросили силы на удержание. Хольгерссон и Бхатт, оба потрёпанные, оба на ногах, вырастили из земли лианы, оплетающие уцелевшие ноги Хлада — тоньше и слабее тех, что шли в третьей фазе, без магмы, без костяного каркаса, с единственной задачей: зафиксировать. Аль-Хаттаб выдвинул каменные тиски вокруг повреждённых ног, загнал гранитные «гвозди» в суставы, и его физиономия при этом оставалась неподвижной, как у человека, забивающего колышки для палатки в штормовую ночь — деловито, с точностью ремесленника. Строганов сковал морозом основания ног вместе с каменными тисками, и его криомантия работала заодно с аурой Хлада, а не вопреки ей: криомант замораживал среду вокруг конечностей, создавая ледяной монолит, в котором ноги оказались замурованы, и лёд нарастал быстрее обычного, потому что холод уже был повсюду, Герасим лишь придавал ему форму.

Шуйский и Эстлунд создали нисходящее давление воздуха — невидимый пресс, навалившийся на Хлада сверху. Одноглазый норвежец стоял с вытянутыми руками, полы куртки вздувались парусами, и на обветренной физиономии Торвальда застыло выражение свирепого веселья, с которым его и мои предки шли на абордаж. Прижать Абсолюта к земле двумя аэромантами невозможно, зато каждый его рывок делался тяжелее.

Бёрк, стоявший на коленях с залитым кровью лицом, всё ещё тянул — стягивал влагу из воздуха и формировал вокруг торсов водяные оковы, которые тут же схватывались от ауры. Контролировать лёд ему было и не нужно: лёд сам по себе давал дополнительный слой фиксации.

Пожарский вогнал в землю костяные якоря, длинные, толстые, как столбы, и острия их впились в повреждённую мускулатуру ног и нижнюю часть общего ствола. Стефан заорал, и крик его перекрыл вой ветра:

— Бей, конунг! Сейчас или никогда!

Токугава пропустила ток через всю конструкцию — лианы, камень, лёд, металл, кость — и электрическое поле подавило координацию торсов, проверенный эффект первой фазы. Хлад запнулся, дёрнулся и замер, поражённый одновременно со всех сторон.

Свою половину Короны старик вёл безупречно, и я, как металломант, понимал, чего это стоит: ни одна глыба не дёрнулась не туда, ни один кусок железа не потерял орбиту, и декады боевой практики читались в каждом движении расплавленного металла.

Через Воинскую связь я чувствовал его нить: она горела, как факел, ровно и ослепительно, и в этом свете читалось нечто похожее на счастье. Старик дожидался этого боя полвека. Полвека по горячим точкам, и ни разу ему не подкидывали противника, достойного всего, что он умел.

Я понимал это чувство. И потому углядел момент, когда Анатолий начал отступать от плана.

Вместо того чтобы просто удерживать свою половину кокона, он принялся лепить из расплавленного металла клинья, свёрла и копья, вгоняя их в бреши на теле Хлада. Каждый удар точнее предыдущего, и старик подбирался всё ближе, чтобы повысить контроль: тридцать метров от Абсолюта, потом двадцать пять, потом двадцать. Он, как и все мы, давно вошёл в зону вражеской ауры, и потому иней покрывал его одежду, брови, ресницы, лежал белой коркой на руках, но металломанту было плевать. Атаки его становились всё более дерзкими — он нащупывал щели между мышечными пластами, бил точнее, пытался пробраться вглубь полости, к сердцу. Хотел доказать, себе и всем, что сам способен добить Хлада.

— Отойди! — заорал я. — Велеславский, назад!

Старик не слышал или не желал слышать. Он нащупал брешь, пробитую де Монтескьё ещё во второй фазе, и усилил натиск, вогнав раскалённое копьё из титана прямо в разрыв между торсами, целясь в общую полость. Хлад содрогнулся. Копьё ушло на два метра, пронзая мышечные волокна, и задело одну из красных нитей, соединявших сердце со стенками. Нить лопнула, сердце сбилось с ритма, и этот сбой прокатился по мускулатуре Абсолюта судорогой.

Ответный удар прилетел из глубины торса — одно из лиц, спрятанных за рёбрами, повернулось, раскрыло рот и выплюнуло направленный импульс некроэнергии в упор. Чистая концентрированная смерть, тот же удар, что свалил Бёрка в предыдущем бою.

Велеславский попытался уклониться, но не успел.

Через Воинскую связь я уловил: нить старика вспыхнула ослепительно-белым и погасла. Иссушённое тело пролетело тридцать метров, рухнуло среди обломков и уже не поднялось. Металл, подчинявшийся ему, замер в воздухе на мгновение, утратил управление и посыпался — часть застыла бесформенными глыбами, часть растеклась лужами жидкого железа. Половина Железной короны рассыпалась. Кокон разгерметизирован. Хлад рванулся наружу через брешь.

Я подхватил осиротевший потоки, и контроль над ним рухнул на меня, как мешок с камнями на плечи грузчику, который и без того еле стоит. Весь металл, которым повелевал старик, разом оказался на мне, нагрузка на каналы удвоилась в одно мгновение, капилляры в обоих глазах лопнули, мир окрасился красным, из носа хлынула кровь. Корона дрожала, теряла плотность, грозя рассыпаться в любую секунду.

В этот момент Хлад хлестнул серией ледяных лучей во все стороны, молотя по позициям магов. Один угодил в Герсдорф.

Баронесса выставила огненный щит — кипящий жаром и толстый, как створка сейфа. Луч всё равно проломил его. Удар сбил Клару с ног, и я увидел, как её левая рука, уже обмороженная от запястья до локтя во второй фазе, промёрзла насквозь, побелела, как фарфор, и осыпалась от плеча вниз мелкой ледяной крошкой. Герсдорф грохнулась на спину, перекатилась и продолжила поддерживать огонь лёжа, правой рукой, потому что Феникс Берлина останавливаться не умела. Пламя было жиже прежнего, но оно лизало остатки Короны, не давая расплавленному металлу остыть.

Абсолют стоял на частично искалеченных ногах — горящий, трясущийся, истекающий чёрным дымом из каждой трещины, и кристалл в сердце по-прежнему пульсировал, вполсилы, с перебоями, но пока он оставался цел, Абсолют оставался жив.

Хлад уставился на меня в упор, и в этом взгляде я прочёл узнавание. Ублюдок запомнил Королевское проклятие с прошлого боя, запомнил, как выглядит техника, уничтожившая Мора. Абсолют стянул остатки сил и выстрелил направленный импульс некроэнергии прямо в меня, тот самый удар, что минуту назад прикончил Велеславского.

Я удерживал контроль над Короной, стараясь не выпустить противника из пут, и выставить щит в эту секунду физически не мог. Чтобы переключиться на иное заклинание и закрыться, мне потребовалась бы секунда, которой у меня не имелось.

Пожарский торчал в двенадцати метрах от меня, вгоняя костяные якоря в ноги Хлада. Он засёк импульс за долю секунды до удара, и по его лицу я прочёл безусловный рефлекс, который идёт напрямую от сердца к мышцам, минуя голову.

Стефан рванулся наперерез, и на его левой руке в мгновение ока очутился массивный костяной щит, а всё тело одновременно уплотнилось до каменной плотности — мышцы и кожа побелели, как известняк. Он заслонил меня целиком, развернувшись лицом к Хладу, издав полной ненависти крик.

Некроимпульс врезался в щит. Костяная поверхность вспучилась и почернела, как дерево, в которое влетела молния, центр проломился, остаток импульса прошёл в тело. Броня из кости, наращённая за долю секунды, приняла на себя часть удара, затрещала и разлетелась осколками. Пожарского швырнуло назад, на меня, и мы оба проскользили по льду.

Перекатившись, я поднялся на колено и глянул на Стефана. Тело его превратилось в частично разложившийся костяк. Грудная клетка его была вскрыта, как взломанный сундук — обломки рёбер торчали наружу, мяса между ними не осталось, некроэнергия сожрала плоть до кости, оставив влажно блестящую пустоту, в которой тускло проступал хребет. Глаза закрыты, дыхания не было. Мёртв или умирает.