Чтение онлайн

В голове стремительно пронеслось последнее, что он крикнул. «Смерть Алчущим!». Слово ударило с запозданием, как эхо, отражённое от дальней стены. Алчущие, а не Бездушные — древнее слово, которым тысячу лет назад мы называли тварей из-за Грани, когда эта земля была молода и никто ещё не раздробил её на семьсот княжеств.

И ведь до этого, я вспомнил это сейчас, и волоски на загривке встали дыбом, Стефан крикнул «Конунг», а не «Платонов», «князь» или «командир». Тогда, в грохоте боя, оно утонуло. Теперь всплыло, и отмахнуться от него я не мог. «Конунг» и «Алчущие» в одном бою, из уст человека, которому якобы тридцать с небольшим, из американского захолустья, без образования и военной подготовки.

Кем был этот человек? Ответов не имелось. Времени, впрочем, тоже.

Я поднялся на ноги, глядя на мир, окрашенный алым, из носа и ушей капала тёплая кровь, сила удара вновь повредила только недавно срощенным рёбрам. Железная корона разваливалась без Велеславского, тряслась и теряла плотность с каждой секундой — десять, может быть, пятнадцать секунд до полного распада, и этого должно было хватить.

Все оставшиеся маги бросили последнее на удержание. Герсдорф лежала на спине и поддерживала огонь одной рукой — культя левого плеча дымилась, пламя уже не ревело, а шипело, как угасающая горелка, но оно лизало остатки Короны. Токугава гнала ток через конструкцию, и припадочно оглушительно смеялась. Бхатт выращивал последние лианы из земли, которая уже не желала ничего рожать, и руки его ходили ходуном от истощения. Бёрк на коленях, с залитым кровью лицом, тянул водяные оковы вокруг торсов вопреки всему, что твердило ему собственное тело. Аль-Хаттаб неподвижно стоял у каменных тисков, удерживая заклинание, как стену, и вена на его виске набухла толщиной с палец. Эстлунд и Шуйский давили воздухом сверху, Строганов морозил основания ног, Хольгерссон оплетал лианами всё, до чего дотягивался. Они держали, зная, что через минуту конструкция их раздавит, и всё равно подпирали, потому что за их спинами стоял город с четвертью миллиона живых.

Де Монтескьё, поддерживаемый в воздухе Шуйским, начал действовать. Эфиромант молчал с конца второй фазы, копил остатки резерва, зная, что от него потребуется ещё одно усилие, и сейчас его время пришло. Реми вытянул руки к Хладу, худое нервное лицо его было белым, как бумага, и он подавил магию в одной-единственной точке — в самом ядре Абсолюта, в кристалле Эссенции, в бьющемся сердце. Силы покинули француза и по его лицу читалось, что это последнее, на что он способен. Эфиромант, всю жизнь ненавидевший всех вокруг, отдавал себя за людей, которых едва знал.

Перехватив Фимбулвинтер, я ощутил, как клинок откликнулся коротким гулом, почуяв некроэнергию вокруг.

Рана от Маяка зияла в шве между центральным и правым торсами, расширенная кислотой, молниями, магмой, коррозией и клиньями, то самое место, где правый торс почти оторвался и обнажил общую полость. Очевидный путь. Настолько очевидный, что интуиция орала в голос. Настолько древнее существо не могло не понимать, что этот разрыв манит атакующего, как открытая дверь. В моей первой жизни я дважды брал крепости, которые «случайно» оставляли часть крепостной стены незащищёнными, и оба раза позже выяснял, что в том месте меня ждали ловушки.

Мои глаза нашарили иной путь — ближайшая горловина левого торса, там, где кислота и коррозия проели шею до рёбер. Голов у Абсолюта не имелось, а потом отверстия возле ключиц вели внутрь грудной клетки, а оттуда к общей полости с обратной стороны. Более дрянной путь, зато не так похожий на «приглашение».

Я активировал Стальное эхо, за секунду формируя возле себя безликую человеческую фигуру моего роста и телосложения, с мечом в руке. Одновременно Живая броня затянула моё тело адаптивным сплавом от подошв до макушки, превращая кожу в металл, и я сделался неотличим от собственной копии. Двое одинаковых металлических воинов рванулись к Хладу, петляя и меняясь местами на бегу.

Надеюсь, ты хорошо играешь в напёрстки, падаль.

Двойник нырнул в разрыв между торсами, в рану от Маяка.

В ту же секунд некроплоть сомкнулась за ним, как капкан. Из глубины полости хлестнули чёрные жгуты, в которые Хлад вложил остатки концентрированной некроэнергии, оплели копию и сжали. Металл затрещал, вмялся и скрутился в бесформенный ком за две секунды. Всё-таки ловушка. Абсолют ждал меня именно здесь.

А я уже находился в другом месте. Оттолкнувшись магнитной силой от арматуры, торчавшей из земли, я взлетел к горловине левого торса и влетел в неё ногами вперёд, проломив остатки обожжённой мускулатуры.

Полость внутри торса оказалась огромной, куда больше, чем можно было предположить снаружи. Обугленные рёбра уходили вверх, как своды собора, обнажённая мускулатура стен влажно поблёскивала в багровом полумраке, и под ногами хлюпала чёрная маслянистая жидкость, затёкшая сюда со дна общей полости. Жар, смрад, мокрая скользкая поверхность мёртвых мышц, которые ещё пыталась сжиматься и вытолкнуть меня обратно. Я побежал вглубь, и стены торса пульсировали вокруг меня в такт ударам гигантского сердца.

Через миг на моём пути выросло огромное лицо.

Оно проступило из мяса, как маска, вросшая в стену: мужчина пятидесяти лет с густой светлой бородой и прямым шрамом через нос, оставшимся ему ещё в молодости от лезвия чужого топора. Глаза у лица были пустые и тёмные, будто залитые смолой до краёв, и я узнал его мгновенно, хотя не видел почти тысячу лет.

Мой отец.

До сердца оставалось рукой подать, надо лишь пробить этот торс насквозь, через спину и вросшее в мясо лицо. Я перехватил Фимбулвинтер обеими руками и занёс над головой.

Лиц практически исторгло из себя ледяной луч, а затем он… рассыпался. Глаза отца вспыхнули, но не светом, а чем-то иным, чему у меня не нашлось названия. Оно проступило в чёрной глубине, и зрачки вынырнули из смолы, мутные, расплывчатые, как луна за рваной тучей. Губы, до этого шевелившиеся механически, замерли. Потом отец заговорил. Голос был хриплый, надтреснутый, голос человека, который молчал тысячу лет и разучился выталкивать слова из горла. Каждое давалось ему с невероятным усилием. Я почти видел поводок Того-кто-за-Гранью, окутавший его разум.

— Всегда… стой… крепко… сынок.

Меч завис в воздухе. Мои руки отказались опускать его, а голове билась простая мысль: отец сумел перехватить контроль на миг, чтобы остановить убийственную атаку.

Мне было четырнадцать, когда я услышал эту фразу впервые. Первый настоящий бой, набег Алчущих на прибрежное поселение, и тварь, стоявшая передо мной, была вдвое выше мальчишки с отцовским топором. Я замешкался, потому что мелкий щенок имеет право растеряться перед чудовищем, даже если он сын самого ярла Сигурда Железного Кулака. Отец прикончил Трухляка, и тяжёлая ладонь его легла мне на загривок. Именно эти слова он сказал, именно с этой интонацией, ровной и жёсткой, без тени нежности или утешения, как скальное основание, на которое можно опереться всем весом.

Тот-кто-за-Гранью не мог этого знать. Ментальную копию можно склеить из памяти мертвеца, но интонацию нельзя повторить настолько точно. Её можно только прожить.

А этот голос смог, и моё горло обожгло от осознания.

Стиснув зубы, я рассёк лицо надвое. Фимбулвинтер прошёл через скулу отца, через нос со шрамом, через бороду, которую я помнил с детства, и открыл путь в общую полость. Из разреза хлынула чёрная маслянистая жидкость, я протиснулся сквозь разрубленные рёбра, соскользнул по мокрой внутренней поверхности торса и оказался внутри.