Чтение онлайн

Полость была огромной. Сердце висело надо мной без видимой опоры, и каждое его сокращение прокатывалось по стенкам дрожью, а красные нити разлетались во все стороны при каждом ударе, дотягивались до стен, цеплялись и втягивались обратно. Чёрно-фиолетовый кристалл Эссенции пульсировал внутри сердечной мышцы, и свет его был слабым, неровным, как у фонаря, в котором дотлевает масло. На дне полости плескалась маслянистая жидкость, вздувались пузыри и лопались стонами на неизвестном языке.

Руны на гарде Фимбулвинтера вспыхнули. За тысячу лет владения мечом я ни разу не видел их такими — они всегда тлели вполнакала, и я считал, что так задумано. Сигурд ковал это оружие для войны с Бездушными и вложил в него что-то, о чём не успел мне рассказать, потому что умер раньше. Тысячу лет эта особенность дремала в металле, ожидая создателя, и теперь, услышав его, раскрылась. Тот-кто-за-Гранью вшил крупицы моего отца в Абсолюта, чтобы сломать мою волю, а вместо этого разбудил клинок, выкованный тем, кому принадлежал этот голос. Что-то в Фимбулвинтере откликнулось, как пёс, услышавший мёртвого хозяина, и я ощутил канал, которого раньше не было: кровь — руны — лезвие. Прямая линия от моей жизни до цели.

Против Мора я сжёг половину жизненной силы и год лежал пластом, потому что Королевское проклятие, прежде чем добраться до врага, прожигало дорогу через мои собственные магические каналы. Я был и стрелком, и стволом, и тот каждый раз оплавлялся. Связь лежала на поверхности, и я злился, что не увидел её раньше: меч привязан к крови владельца. Королевское проклятие сжигает жизненную силу… кровь. Фимбулвинтер мог стать линзой, внешним проводником, который примет на себя откат и сфокусирует удар, выведя его через лезвие, а не через мою плоть. В результате четверть силы через меч могла ударить не слабее половины, пропущенной через тело.

Так я и поступил, и ощущение было такое, словно кто-то распахнул заслонку печи у меня внутри. Тело загорелось, и загорелось по-настоящему: вены на руках вздулись и засияли, проступив под кожей огненными разводами, кожа между ними побелела и натянулась до полупрозрачности, и по сосудам бежало что-то раскалённое, уже не совсем кровь.

Воздух вокруг задрожал, чёрная маслянистая жидкость под ногами вскипела и зашипела, а стены полости, мокрая мускулатура Абсолюта, задымились от жара, который шёл не снаружи, а изнутри, из меня. Каждый удар сердца вгонял в клинок новую порцию огня, и Фимбулвинтер отзывался, принимая пламя в себя, как расплавленное золото заполняет литейную форму. Лёд Ледяного серебра на лезвии вспыхнул золотисто-белым, и первозданное пламя продолжилось из клинка, удлинив его на два метра раскалённым лезвием из чистого света, от которого полость озарилась ярче полуденного солнца. Сердце Абсолюта, висевшее надо мной, отбросило чёрную тень на стенки полости.

Я рубанул наотмашь, снизу вверх, и пылающий клинок рассёк сердечную мышцу до кристалла Эссенции внутри. Трещины, ожоговые каналы, борозды от коррозии — всё, что мы выгрызали в теле Абсолюта на протяжении сражения, сделалось проводником, и первозданный огонь заполнил всю полость.

Кристалл Эссенции вспыхнул изнутри. Некроэнергия, копившаяся в нём столетиями, выгорела в одно мгновение, и чёрно-фиолетовый свет, пульсировавший в глубине сердечной мышцы, погас. Вместе с ним погас разум Абсолюта — древнее существо, пережившее крушение не одной империи, гибель цивилизаций и сотни попыток его уничтожить, перестало быть чем-то большим, чем гора мёртвого мяса. Три торса содрогнулись разом, и шесть глаз, спрятанных за рёбрами, впервые за весь бой засияли, прежде чем потухнуть навсегда.

Многотонная туша повалилась набок, пол и потолок поменялись местами, утягивая меня за собой, потому что откат выбил из меня дух раньше, чем я успел разжать пальцы на рукояти. Последнее, что запомнил, прежде чем темнота сомкнулась: красные нити, тянувшиеся от мёртвого сердца к стенкам полости, обрывались одна за другой и безвольно повисали, как оборванные струны.

Я пришёл в себя, уставившись в белый потолок. Где-то справа кто-то дышал, тихо и ровно, на стене тикали часы, и в воздухе висел приторный аптечный дух, перемешанный с чем-то цветочным.

Повернув голову, я увидел Василису. Княжна спала на диване у стены, свернувшись калачиком под больничым одеялом, с пластырем на рассечённой брови и неряшливым хвостом из собранных кое-как волос. Ладони подложены под щёку, как у ребёнка.

В кресле у двери сидел Пожарский. Живой. Это поразило меня сильнее, чем собственное пробуждение, потому что я видел выгоревший костяк, а сейчас на нём была чистая рубашка, застёгнутая до горла, и он сидел прямо, скрестив руки на груди, с настороженным выражением на лице. Острые надбровные дуги. Длинные тёмные волосы, убранные за уши.

Заметив, что я открыл глаза, Стефан дёрнул уголком рта.

— Неделя, — выговорил он негромко, кивнув на часы. — Княжна дежурила здесь всё это время. Настырная девочка, с характером. Из неё выйдет хорошая правительница.

Я спустил босые ноги на пол. Голова закружилась, каналы в теле ныли тупой болью, как перетруженные мышцы после многодневного марша. Целая неделя без сознания, четверть жизненной энергии, а не половина, как когда я убил Мора и провалялся полгода. Легко отделался, если так можно выразиться, и немалую роль в этом сыграл Фимбулвинтер, принявший часть отката на себя.

Стефан подал мне руку, помогая подняться. Ладонь была тёплой и крепкой, и в ней чувствовалась сила, которая не имела отношения к остеомантии. Пожарский заполнял тишину словами, как делал всегда, когда нервничал — что-то про Детройт, про зачистку, про Хранительницу, обещавшая всем участникам высшие государственные награды, про погоду, про больничную еду, которая никуда не годится.

Я молча разглядывал его лицо, линию скул, форму рта и следил за глазами, которые бегали, не задерживаясь на моих, пока собеседник тараторил, заполняя тишину хрипловатой скороговоркой.

— Довольно игр. Я слышал, что ты сказал в той битве.

Стефан окаменел. Лицо его сделалось неподвижным, и в глазах промелькнул испуг, как у зверя, увидевшего, что выход из норы перекрыт.

Я мысленно выложил всё, что знал о Стефане, в ряд, и разрозненные странности вдруг перестали быть разрозненными. Боевые навыки, которым у простого парня взяться неоткуда. Достигнутый ранг Магистра без формального магического образования и объяснимого доступа к Эссенции. Диковинная регенерация, не похожая ни на одну известную школу магии. Реакция на Королевское проклятье во время боя в Детройте. То, как он шарахнулся от секиры Хакона Одноглазого. Шутки про норвежцев. Влага в глазах у костра, когда мы говорили про братьев и ту историю на свадьбе Трувора. Как он отреагировал на мои слова о смысле рун на гарде Фимбулвинтера. А под конец — «конунг» и «Алчущие», два слова, которые вряд ли мог знать случайный человек, кроме тех, кто жил в мою эпоху.

Одного подтверждения хватило бы. Сердце колотилось так, что удивительно, как Стефан не слышал. Если я ошибаюсь, передо мной просто парень из Форт Кристины, который нахватался случайных слов из Эфирнета. Если не ошибаюсь…

— Как звали мою дочь, — не спросил, а потребовал я.

Стефана передёрнуло. Я видел это отчётливо — как дрогнуло лицо, как за долю секунды поверх растерянности натянулось привычное выражение, отрепетированное годами:

— Какую дочь? Ты же сказал, у тебя сын. Я видел его фото.

Играл он убедительно — десятилетия практики.

— Не ври мне, — я выговорил это тихо, глядя ему в глаза, и тишина в палате сгустилась до осязаемой. — Как. Звали. Мою. Дочь?

Стефан опустил голову. Плечи поехали вниз, словно из него вынули стержень, и реальное лицо, проступившее из-под сброшенной маски, принадлежало человеку, у которого больше не осталось сил прятаться.

— Астрид, — выдохнул он еле слышно. — Её звали Астрид…

Колени подогнулись. Впервые за обе жизни у меня подогнулись колени не от удара, не от раны, а от имени, произнесённого чужим голосом. Я стоял босиком на холодном кафеле госпитальной палаты, и то, что услышал, не укладывалось в голове, хотя я уже знал, что не ослышался.