Чтение онлайн

Боярин Воскобойников развернул таблицы веером, манером игрока, что открывает выигрышную руку. Напротив, стиснув пальцы на колене, набычился боярин Морозов. Артём Стремянников пристроился сбоку, со всегдашней стопкой бумаг и отточенным до иглы карандашом, и постукивал им по столешнице, отбивая такт каким-то своим мыслям.

— Цифры простые, Прохор Игнатьевич, — начал Воскобойников, пригладив редеющие волосы. — Там, где помещик с крестьянином договариваются о ставке сами, без казённого посредника, урожай вышел выше всех площадок. Свободный уговор работает. Человек платит ровно столько, на сколько ударили по рукам, и обе стороны хотят, чтобы земля родила как можно больше.

— Хотят, — повторил Морозов и пришлёпнул поверх его веера один лист. — Глянь сюда, Мирон Никонович. В Нижних Селищах и в Доркине твой свободный рынок задрал ставку так, что к августу половина дворов перебивается крапивой да лебедой. Хозяин там один на всю округу: мельница его, склад его, дорога к пристани через его межу. Мужику деваться некуда, вот он и подмахнул что дали. Какой это рынок, друг мой сердечный? Удавка это, а ты зовёшь её красивым словом.

Воскобойников нахмурился, отступать, однако, не думал.

— Стало быть, дурные хозяева, — отрезал он. — Сами и прогорят. Заломит ставку до грабежа, люди разбегутся, поле зарастёт, и сядет он на своей мельнице без зерна.

— Они деревню уморят раньше, чем сами прогорят, — спокойно, не повышая тона, ответил Никита Дмитриевич. — Ему-то есть на чём хоть год, хоть два протянуть, а мужику жрать нечего нынче, в эту самую зиму. Пока твой рынок всё отрегулирует, в Доркине схоронят стариков и детей. А похороны эти я считать не нанимался.

Я слушал и не торопился рубить. Случай относится к категории тех редких, когда сила заключалась не в скорости удара, а в умении его попридержать.

— А зафиксированный потолок ставки? — спросил я, перекинув взгляд на Стремянникова.

Финансист поморщился, словно надкусил кислятину.

— Он даёт стабильность, Прохор Игнатьевич, и предсказуемость. Сборы я распишу на годы вперёд. Загвоздка в том, что он убивает всякую охоту вкладываться в землю. Зачем помещику чинить мельницу, ставить элеватор, держать агронома, если доход всё едино упёрся в потолок? В Кузнецове хозяин забросил плотину на мельнице и моему ревизору так и заявил: мне выгоднее, чтоб она стояла. Чем меньше хозяйства, тем меньше с него спрос. Потолок мотивирует лень.

— А третья модель? — спросил я. — Фиксированная ставка на основе доходности земли.

— Третья из трёх держит лучший баланс, — нехотя признал Артём, постукивая карандашом. — Крестьянин отдаёт долю с того, что взаправду собрал: урожай гуще — больше, недород — меньше, и стимул работать не гаснет. Только это годовой пересчёт доходности по каждому хозяйству, по каждому участку. Землемеры, оценщики, ревизоры, и так на тысячи дворов. Бумажное пекло, на которое у нас попросту не наберётся рук. Запустить её повсюду завтра — мне нужен втрое раздутый Аудиторский и Счётные приказы, а их нет.

Восемь княжеств легли под мою руку за почти три года. Артём всё это время искал честных аудиторов и до сих пор не набрал нужного числа. Выходило, что отнять у соседа землю проще, чем сыскать людей, готовых вести по этой земле честный учёт.

Все трое смолкли и уставились на меня в ожидании. Я знал, чего они ждут. Ждали, что я хвачу кулаком по столу и назначу одну модель верной. В прошлой жизни я так и поступил бы, потому что земли тогда было больше, чем людей, а моё слово подпирала армия, какой не держал ни один вассал. Здесь у меня была иная опора и иная цена промаха.

— Ни одна из трёх не созрела, — сказал я наконец. — Свободная даёт урожай, да плодит удавки вроде Доркина. Потолок гасит хозяйство. Доходная честнее прочих, только реформу под неё я по шести княжествам не пущу, пока нет рук, иначе она утонет в неразберихе, а виноватым выйду я. Доведём пилотный проект до задуманного конца в октябре. Также жду полный список деревень, где ставку задрали до удавки, с именами хозяев и цифрами. К зиме снимем урожай, сведём всё, тогда и решим. Решат цифры, а не наши предпочтения за этим столом.

Воскобойников поджал губы. По его разумению, я тянул и портил годную модель лишними проверками. Морозов смотрел в стол, и я видел: он тоже не доволен, только с другого боку — ему хотелось прихлопнуть Доркино немедля, а не дожидаться осенней сводки. Каждый из них считал, что князь медлит.

Медлил я с умыслом. Необратимое решение на сырых данных хуже честной задержки. Крестьянскую реформу мне отпущено провести единожды. Откати её назад, струсив перед первой бедой, и больше ни один мужик не поверит ни единому моему указу, ни один помещик не примет всерьёз. Второй попытки сделать всё по уму у меня не будет. Значит, права на промах я себе не оставил.

— Через две недели, — прибавил я, — принесёте мне критерии. Что считать удавкой, а что честным торгом. Где пролегает черта, за которой казна вмешивается и силой переводит деревню на доходную ставку. И черта эта лежит в цифрах, а не в ваших ощущениях. Рынок свободен там, где человеку есть куда податься. А если выход перекрыт, никакой это не рынок, а старая крепость под новой вывеской, и душить её я стану без всякой жалости.

Морозов вскинул голову. В зелёных глазах его проскочило что-то сродни одобрению. Воскобойников выдохнул, сгрёб таблицы, кивнул. Полюбовного согласия они так и не сыскали, да мне хватало направления, а единодушие дозреет к концу эксперимента, едва заговорят сведённые в одну колонку цифры.

Кулуарный разговор во владимирском дворце даром не пропал. Ковров с Трубецким сделали ровно то, что обещали. Без шума и пыли обошли они каждого, кто стоял под моей рукой, и собрали согласие тем же манером, каким собирают подписи под прошением, что нельзя выложить на свет, пока не поручишься за всякое имя в списке.

Раньше прочих и с наибольшей охотой согласился суздальский Тюфякин: рыхлое княжество его недавно выжило благодаря мне, а всю прелесть беззаботной жизни Яков Никонорович уже распробовал за последние месяцы, свалив всю головную боль на ландграфа Юшкова. Поддержали идею ландграфы: Черкасский, Безбородко, Ковалёв и сам Юшков. Замкнул перечень воевода Веремеев из Гаврилова Посада.

Ярослава, узнав о том, что затевается пришла ко мне вечером, когда дом затих и Михаила наконец уложили. Села не в кресло для просителей, а на край стола, у самой моей руки, накрыв её своей, и по одному этому я понял, что говорить будем свободно. От неё ещё веяло теплом детской, где она только что укачала сына, и это домашнее тепло никак не вязалось с тем, как твёрдо она держалась.

— Заходил Трубецкой, — сказала Ярослава. — Просил у княгини Ярославской согласия поднести тебе венец. Я согласилась.